Вместо «Хроники времен культа личности» — «Хроника городской жизни Германии рубежа 20–30-х гг. ХХ столетия». Первое — подзаголовок «Крутого маршрута» Евгении Гинзбург, а второе — то, как подписали его на стенде чистопрудной фотовыставки, посвященном легендарному спектаклю Галины Волчек.

Подписали — и довольно быстро сняли, потому что возмутилась общественность. Понятно, что это, скорее всего, тот редкий случай, когда искусство не попало под цензуру, а просто не слишком начитанный автор стенда перепутал спектакль с другим легендарным — «Тремя товарищами». Но даже если так — оговорка в прямом смысле по Фрейду.

«Крутой маршрут» шел в Современнике тридцать лет: репетировать его начали еще до того, как была полностью опубликована книга, в 1989 году. Родился в перестройку, пережил девяностые, дожил до «Крымнаша», потерпел еще пять лет и закрылся вместе со смертью своего режиссера, Галины Волчек.

Закрылся, скорее всего, по рациональным причинам, и все-таки сложно не увидеть в этом символизма: это раньше на историю репрессированных узников ГУЛАГа можно было спокойно смотреть из зала, это раньше он был фактом исторической биографии. А когда время потекло назад, когда история постепенно перестала быть историей и стала современностью, спектакль с подмостков сошел — и опять стал не художественной, а фактической реальностью.

А если бы он шел сегодня, то тоже продержался бы недолго: слишком много в исходном гинзбургском тексте того, что запрещено сегодняшними российскими законами. Ошибку исправили: плакат снят.

Включая, например, те параллели, которые делают ошибку на стенде фотовыставки не такой уж нелепой: прошедшая через все допросные, одиночки, битком набитые камеры, этапы и лагеря Гинзбург прямым текстом и по многу раз сравнивает то, что сейчас вслух сравнивать нельзя. Этот текст вряд ли нуждается в пересказе — и все-таки, раз некоторые авторы афиш успели его забыть, напомню в общих чертах, о чем книга.

По сути, это женский вариант «Архипелага ГУЛАГ» — мемуары репрессированной в 1937 году лагерницы о том, как устроены круги ада под названием российская (тогда еще советская, но серьезных реформ она с тех пор не претерпела) тюрьма.

За три года до ареста, в 1934-м, когда убили Кирова, Гинзбург была самой обычной и абсолютно добропорядочной советской гражданкой: преподавательница, журналистка в небольшой газете, жена, мать троих детей, верный член партии — в общем, образцовая, хоть пиши с нее плакат.

И в этом ее образе, описанном на первых страницах, — особенный драматизм: позже, когда она окажется в застенках, выяснится, что камеры забиты точно такими же правоверными комсомолками, домохозяйками, учительницами, которые изо всех сил служили идеалам партии, пока эти идеалы не проехались по ним самим.

Впрочем, многие продолжили служить даже после этого: Гинзбург описывает очень показательную сцену из жизни сокамерницы, которая безумно любила своего мужа, но когда вломившиеся в квартиру энкавэдешники объявили ей, что он — враг народа, женщина не потребовала даже доказательств:

— Так он лгал мне? Так он все-таки шел против партии?

Неопределенно усмехнувшись, оперативники буркнули:

— Бельишко ему соберите…

Она отказалась сделать это для «врага партии». Когда Донцов подошел к кроватке спящего сына, чтобы проститься с ребенком, она загородила кроватку:

— У моего сына нет отца. Потом бросилась пожимать оперативникам руки и клясться им, что сын будет воспитан в преданности партии.

Намного позже Гинзбург, уже многое понявшая про советскую действительность, осенит: «Но если все изменили одному, то не проще ли думать, что он изменил всем?» Но сокамерницы от этой высказанной вслух мысли только шарахнутся. Но это все потом — а пока вокруг идеальной комсомолки Жени тоже начинает сужаться кольцо: сначала одного знакомого профессора арестовывают и обвиняют в «троцкизме», потом другого, потом ее саму начинают вызывать на допросы — пока как свидетеля.

Когда на этих допросах ей начинают объяснять, что знакомый профессор — на самом деле враг народа, иноагент и экстремист, Гинзбург отказывается подписывать составленные за нее показания: она-то лично ни о каком профессорском шпионаже ничего не знала, а как можно подписать то, чего не знаешь? Следователь начинает истерически хохотать. В итоге Гинзбург оказывается виновата в том, что сейчас по УК РФ называется «Несообщением о преступлении» (теперь это статья 205.6).

Центральное место в книге занимает жизнь автора в советской тюрьме, испытывается карцер и страх перед близкими, а также описывается террор, который подвергнуты ее близкие друзья и дорогие ей люди. Гинзбург детально раскрывает атмосферу беды и страха, которая царила в годы репрессий. Она встречает женщин, попавших в тюрьму по политическим статьям, которые не понимают, почему оказались за решеткой, и не могут примириться с несправедливостью своей участи.

Этил Виноградов, заявляющий себя сторонником новаторства и реформ в системе публикации книг, подвергается аресту и следствию. Ему приходится столкнуться с действиями преследующего его государства, что приводит к размышлениям о природе власти и ее влиянии на жизни людей.

Безграничная идентификация с Германией 30-х годов стала сюрреалистичным персонажем, похожим на персонажей из произведений Дали. Это современный взгляд на идеологию, отделяющий ее от контекста истории, и поэтому потрясающе порадовал любителей литературы и истории. На внимание претендуют возникшие в германии новые феномены, связанные с протестом чужого властного контроля.

Во всех этих тяжелых испытаниях автор остается искренней и не отказывается от своих убеждений. Он делится с читателем своими мыслями и чувствами, открывает перед ним свою душу и побуждения, что делает произведение по-настоящему искренним и трогательным.

В заключение хочу поделиться притчей, которая отражает современное положение искусства и общества. В ней затронуты темы предательства, утраты надежды и противоречия власти, которые стали актуальными и сегодня. Времена меняются, но круги ада остаются неизменными, и важно помнить о них, чтобы не допустить повторения прошлых ошибок.