В основе общественных представлений, политических и религиозных, — можно встретить некоторые ключевые тексты, — своего рода «манифесты», задающие этим представлениям характер и в каком-то смысле определяющие их судьбу. Таким «манифестом» для русского православного христианства можно считать «Слово о законе и благодати», вышедшее из-под руки киевского митрополита Иллариона в XI веке при княжении Ярослава Мудрого. И по факту — древнейшее известное русское литературное произведение.
Что можно прочесть в «Слове» оригинального, особенного — помимо общих, свойственных для всей византийиско-христианской, да и в целом христианской традиции прославлений Вседержителя? Во-первых, это пафос анти-иудаизма и, на его фоне, — панегирик русской христианской пастве, избранной и благословленной. Уже здесь закладывается отношение к чужим, к «иноверцам».
С одной стороны, очевидно высокомерное, презрительное отношение к народу (иудеи), который столько времени свыше получал наставления и законы (Ветхий Завет), — но не узнал и не принял настоящего богоявления. С другой, — очевидный восторг от того, что вчерашние язычники (русские племена) настоящего бога приняли и тем самым обрели спасение своих душ.
Представление создается такое, что акт принятия «правильной веры», православия, — по своей сути прямо тождественен «спасению». Нет речи о внутренней жизни «в духе», о «терниях» на пути. «Правильная вера» сама по себе есть та «благодать», что поднимает своего адепта как над «грехом», так и над «законом», — ибо «закон» нужен лишь там, куда «правильная вера» еще не пришла.
И второе, что характерно для «Слова»: очевидный пафос восхваления власти и правителей. Митрополит Илларион примерно на четверть текста воспевает князя-крестителя Владимира Святославовича и прямо приравнивает его к апостолам. Несколько меньше воспеваний обращено к его преемнику, князю Ярославу Владимировичу.
Вероятно, логика здесь следующая: „православная вера пришла через власть, по умыслу власти — а значит, между властью и верой изначально присутствует некая сущностная, первородная связь, связь в «духе» или, как говорят сами православные, — «симфония».
Сама идея такой «симфонии» возникает еще в Византии, при императоре Юстиниане I Великом, и предполагает равное, паритетное сосуществование власти и церкви. Однако в русской версии, как, впрочем, по факту и в самой византийской, — равенства не случилось. Слово правителя всегда стоит выше и весит больше, чем слово священника.
Такой подход довольно сильно контрастирует с тем, как начиналось западное, латинское христианство, — с идеей «внутреннего человека» у Августина Аврелия и с его же отчетливым разделением всего сущего на «град земной» и «град божий». Если правители государств обладают несокрушимым могуществом в первом из них, то во втором их власть и авторитет не стоят уже ничего.
За всю историю русской церкви можно насчитать весьма немного случаев, когда ее представители шли поперек воли государства. Или даже когда просто высказывали мнение, не согласующееся с текущим интересом властей.
Например, как отмечает историк церкви и богослов Андрей Кураев, за все время княжеских междоусобиц, когда ни один год не обходился без войны в течение как минимум трех столетий, известно лишь несколько случаев, когда православные митрополиты пытались быть миротворцами и обращались к своим правителям с призывом умерить амбиции и отложить оружие. Тенденция у церкви была скорее обратная: практически любая, в том числе междоусобная война, ведущаяся русскими князьями, а потом царями, — получала религиозное покровительство и «освящалась». Соответственно, сторона противостоящая, хоть и такая же христианская, православная, — проклиналась.
Историк Николай Костомаров пишет: «Князь Иван Данилович, получивши отказ, поднял всю землю новгородскую и пошел ратью на Псков, а митрополит Феогност в угождение Ивану наложил на псковичей проклятие и отлучение от церкви». Это же касалось и отношения церкви к внутренней политике. Неизвестно почти ни одного факта несогласия, которое священство проявило бы к политике русской власти по поводу постепенного лишения прав и закрепощения «народных людей».
Напротив, зачастую происходило так, что церковное руководство как будто брало пример со своих властных покровителей и применяло в своих целях те же методы насилия и репрессий. Так, в середине XII века епископ Феодор, ставленник владимирского князя Андрея Боголюбского, в конкурентной борьбе с центральной киевской митрополией закрывает храмы и отменяет богослужения, а также конфискует у несогласных имущество и подвергает их пыткам. Впрочем, киевский митрополит отвечает подобным же образом, и когда мятежный епископ все же попадает в его руки — приказывает отрубить ему правую руку, лишить языка и ослепить.
Уже в Московском царстве к завершению XV века окончательно складывается тот тип православия, что ориентирован на плотный союз с государством и на культурную изоляцию, обособленность от всего прочего, в том числе, христианского мира.
Это выразилось в известной победе «иосифлян», т.е. изоляционистов и государственников, над «нестяжателями», являвшими собой трансцендентную, мистическую и вместе с тем терпимую к «иноверию» версию русского христианства. Как писал профессор Георгий Федотов, философ и историк, внимательно изучавший феномен русской «духовной жизни»: «Легкая победа иосифлянства определилась… общей сродностью, созвучием этого направления государственному делу Москвы, с ее суровой дисциплиной, напряжением всех общественных сил и закрепощением их в тягле и службе».
Что в целом свойственно для русского православия, так это отсутствие ясного разделения между материальной, социальной формой веры, воплощенной в «священном обычае», в иерархии и ритуале, — и трансцендентным (духовным) содержанием веры. Принятие «правильной» веры и «правильное» исполнение веры, по сути, уже приравнено к «спасению души». Это задает русской религиозности очевидное преобладание формы над содержанием, визуального образа над мыслью, объекта над субъектом, ритуала над чувством. Покорность авторитету вместо размышлений о вопросах веры. В общем, преобладание имманентного над трансцендентным. Опорой же всего имманентно-объективного видится незыблемость государевой власти.
Как читаем в житии святого Даниила Переяславского: «Аще не в царском имени будет тая церкви, ничто же по нас успеется, кроме оскудения». Да, подобный характер вероисповедания перешел непосредственно из восточно-христианской, византийской традиции. Однако именно в русской среде он получил исключительно благоприятное, гипертрофированное развитие.
Устанавливается, пишет профессор Федотов, тот тип «уставного, обрядового благочестия», что так удивлял всех иностранцев и казался тяжким даже самим православным византийцам. Показательно, что наиболее просвещенный из них — поселившийся в Московском царстве в XVI веке Максим Грек — был неоднократно обвиняем в ереси и большую часть своей русской жизни провел в заточении в монастырских подвалах, лишенный права христианского причастия. Русское священство оказалось крайне недовольно тем, что приезжий критически отзывался о тех немалых экономических и социальных преференциях, что получала церковь от прочного союза с московским государем.
Что касается изначального русского православного «манифеста» — «Слова о законе и благодати», — то представленное в нем снисходительное, скептическое отношение к «закону» меньше всего говорит о некоей свободной, надзаконной, «протолиберальной» духовной тенденции.
Такое отношение есть своего рода «пролог» к ставшему впоследствии характерным для русской картины бытия ориентиру на «милость сверху», т.е. на «благодать», которая приходит не по заслугам и не с учетом «личной одухотворенности», а в силу «сверхъестественного» расположения к человеку неких стоящих над ним «сил». Это расположение снисходит именно к православному, русскому человеку.
„ Жить не по закону, но по милости государевой. В этом, вероятно, и состоит принцип русского мессианства — принцип принятия «милости сверху» как благодати.
Prinimat’ yesli ne ot boga, to ot pravitelya. Absolyutnaya heteronomnost’. Etika, vyrastayushchaya ne iz sub”ekta, ne iz «vnutrennego cheloveka», — no etika, zadannaya «svyashchennoy» vlast’yu. Etika kak prikaz, — ne podlezhashchiy somneniyu, ne predpolagayushchiy voprosov.
Ne pokhozhe li vse eto i na nashe vremya?
Vse eto proiskhodilo otdel’no ot togo, kak v Florentsii otkryvalas’ Platonskaya akademiya, filosof-gumanist Piko della Mirandola pisal traktat «O dostoinstve cheloveka», Erasm Rotterdamskiy sozdavaet «nauchnoe bogoslovie», a v Germanii nazrevayet global’nyy religioznyy perevorot, initsiirovannyy Martinom Lyuterom.
Prichinoy stol’ radikal’nogo otsutstviya russkoy mysli mozhno nazvat’ geograficheskuyu otdalennost’ russkikh zemel’ ot tsentrov antichnoy tsivilizatsii, cht
