В музыкальном календаре России в сентябре — два значимых события: интервью Аллы Пугачевой и конкурс «Интервидение».

О том, что вообще происходит в России с музыкой, на что влияет Пугачева и чего ждать от «Интервидения», «Новая газета» поговорила с музыкальным критиком Борисом Барабановым.

Конечно, это был разговор не только о музыке. Интервью Аллы Пугачевой Катерине Гордеевой*.

— Давай начнем с главного события. После выхода интервью Кати Гордеевой* с Аллой Пугачевой ты написал в соцсетях, что Пугачева — одна из самых влиятельных фигур в стране, и пожалел, что не было разговора о музыке.

Для тех людей, которые находятся в России и у которых есть понятный и очень небольшой набор ориентиров, Пугачева является как раз одним из таковых, через которые они себе объясняют жизнь. И так было последние 40 лет.

Несмотря на все усилия всевозможных доносчиков и охранителей, она все равно этим ориентиром остается, притом что этот самый «обыватель», возможно, даже не знает, какие она там песни сейчас поет, есть ли у нее вообще новые песни.

Для него Пугачева — постоянная величина. Она и есть реальная «скрепа» для всего общества, только в положительном смысле.

Это интервью для Пугачевой — разговор со страной. Но это и обращение к каким-то конкретным людям, которые не выполнили перед ней свои обязательства. Недаром такое большое внимание уделено визиту к Сергею Кириенко. Из этого рассказа не очень понятно, что именно ей обещали, но что-то ей явно обещали и не сделали. И это упрек, который сопряжен с демонстрацией хорошей памяти.

Пугачева может говорить о ком угодно в любом тоне. Она на равных говорит с властью: «Дима», «Света», «Владимир Владимирович был мой кумир».

Ее способность говорить на равных с разными людьми вкупе с историями, которые не дают ей покоя, — все это создает феномен беспрецедентного медийного взрыва. Такие интервью давали Опре Уинфри или Эллен Дедженерес.

Пугачева не случайно пересказывает эпизод, когда ей звонит Горбачев и спрашивает, как себя вести на встречах с людьми, как с ними говорить. Для главного реформатора последних 50 лет она выступает, как сейчас бы сказали, тренер по коммуникационным дисциплинам.

Она не влияла на политические решения, она влияла на людей. И она по-прежнему очень влиятельный человек. И не зря она делает акцент на этой фразе: «Вы еще обо мне услышите». Она продолжает влиять. На всех уровнях. Вот это влияние, это, наверное, главный вывод. А про музыку разговора почти и не было.

Можно ли на примере музыки, эволюции музыкальных трендов за последние три года поставить диагноз культурной ситуации в стране?

Если музыкальный рынок закрыт от «внешних вторжений», если есть запретные темы и запрещенные артисты, то это уже диагноз. Если в стране нет доступа к международным цифровым платформам, то и музыка уходит в подполье. Конечно, я говорю об этом с поправкой на то, что в интернете музыка доступна, и можно найти что угодно.

Но YouTube замедляют, и для того, чтобы найти музыкальные новинки, нужно проявить смекалку и желание. То есть музыка приходит в Россию не благодаря сервисам и сцене, а вопреки запретам. Это и есть диагноз.

Но любить и слушать музыку — это труд. Должно быть желание, порыв, любопытство искать и узнавать что-то новое.

А когда нет ситуации постоянного «культурного движа», то любопытство сходит на нет. И мы получаем вот эту всю историю, когда на «Алых парусах» в Петербурге весь город танцует под Кадышеву.

Это происходит и от безысходности, и от дефицита качественного продукта, и от нежелания и лени искать новое.

— Государство боится слов, музыки? Или оно боится исполнителей?

Самое простое — это, конечно, сказать, что государство боится слов, текстов, но нет. Зачем им бояться текстов Константина Меладзе?

Государство боится личностей. Любая авторитарная власть, которая стремится к максимальному контролю за всеми сферами жизни людей, боится Авторов. Личности, песни которых порой транслируют что-то травоядное — любовь-морковь, но которым при этом доверяют миллионы, для государства становятся опасны.

Они почти все сегодня в списках «иноагентов», за исключением, например, Пугачевой.

Потому что в политических кругах якобы считается, что Пугачева — это нечто святое, и ее нельзя трогать.

— Земфира* и Би-2 пошли на разрыв, у них достаточно четкая и артикулированная позиция, тут все объяснимо, да?

Да, у Земфиры появились пацифистские песни «Мясо» и «Родина». У Би-2 тоже они есть, пусть и не столь обличительные.

А у Меладзе нет, но к нему прицепились за другое — за пару где-то сказанных фраз про Украину. Этого было достаточно. К тому же у него семья живет в нескольких странах одновременно. Он взрослый человек, все решает сам.

Значит — лучше запретить.

— Поэтому ставка делается на старую проверенную гвардию и ее проверенный же репертуар — Розенбаума и Газманова?

Розенбаум был на войнах, он посвятил этой теме даже не песни, а целые альбомы. Очевидно, у него есть взгляд, свои оценки текущей ситуации, но давай я предположу — он решил в некотором смысле «быть со своим народом».

В самом начале 2022 года у Розенбаума было несколько интервью, где он говорил довольно осмысленные вещи и уж точно не повторял штампы пропаганды, методичку.

Это охотно сразу делали другие — например, Игорь Бутман или Александр Маршал. Я не знаю, являются ли оба гражданами США, а Бутман им точно был, но группа «Парк Горького» в США провела очень много времени.

Они там дружили с Фрэнком Заппой, а теперь Маршал пишет в соцсетях про бомбежки Югославии. Это просто работа по методичке. Газманов — другое. Это абсолютный слуга царю, есаул при дворе. Никакого другого смысла он за всю жизнь не сформулировал. Он такой всю жизнь.

— Ты сам упомянул «Алые паруса» и Кадышеву, которая невероятно популярна сегодня. Почему? Как объяснить этот феномен?

Новая волна ее популярности пришла из TikTok, куда молодые люди, подростки стали выкладывать фрагменты ее выступлений. TikTok разогнал ее репертуар невероятно.

Для молодежи, которая ее раньше не знала, Кадышева стала открытием. Почему именно Кадышева, а не Псой Короленко? Почему «Течет ручей», а не «Белая стрекоза любви»? Я не знаю.

«Алые паруса» — отдельная тема. «Алые паруса» были российским Лондоном или Манчестером в ночь с пятницы на субботу. Это вечер непослушания, выход на свободу. Это концерт, на котором девочки танцуют до безумия в платьях из блесток, мальчишки спят на траве.

Они слушали «Ленинград» и «Би-2», а теперь стоят строем, все чистые и одинаковые, и водят хороводы. Их не отпустили на волю. И они подпевают песне про «Занозоньку», например.

— Песня Куртуковой про «Святую Русь» отражает политический концепт страны. Зацепила?

Сама песня, на мой взгляд, именно с музыкальной точки зрения слабая. Она плохая, потому что это плохо и по тексту, и по аранжировке.

Но она цепляет, безусловно. И даже условно «современно» звучит. И сама девушка молодая и красивая.

Главное, что у нее, насколько я понимаю, в остальных песнях вот этого противопоставления России всему миру нет. У нее есть песни про любовь, просто их мало кто знает.

А выстрелила вот эта. При этом Куртукова — не в авангарде милитаристского музыкального кружка. Там главными голосами стали такие люди, как Александр Скляр. У него есть мотивация — он обижен.

Скляр — хороший и интересный автор, но он не Сукачев. И мне кажется, в нем живет вечная обида — «Как же вы меня не признали, как Сукачева или как Шевчука? Чем я-то хуже?». Он сейчас берет свой реванш.

— Ты помнишь идею Владислава Суркова, который хотел сделать музыкальный мир лояльным власти? Медведев общался с Макаревичем, Грызлов встречался с Гребенщиковым? Это была такая политическая технология подкупа или там что-то было искреннее?

Невозможно заставить Андрея Макаревича обожать Медведева, Путина или власть в принципе.

Сутью этой работы с рокерами было формирование у них обиды на мир и нагнетание ресентимента — они вас никогда не полюбят, на Западе вас никогда не поймут. А мы, российская власть, всегда рядом, если что.

Но эта идея не сработала. Таких сильных и самостоятельных людей, как Шевчук, в «профсоюз недолюбленных» ничем не затащишь. Попытки были, встречи были. Но есть вещи, которым изначально очень сложно дать объективную оценку. Если ты не подписываешь кровью контракт с дьяволом, конечно.

Были времена, когда государство давало деньги на проекты, которые было делать нестыдно. Я сам, например, в 2006 году участвовал в организации первого фестиваля «Территория», на который получил деньги Кирилл Серебренников.

И