“Моя нога пугала меня”. Как мы оказались в неизвестном пространстве и какие выводы можно сделать из этого. Личное мнение эмигранта в Грузии.

Весной 2022 года на стене подземного перехода возле моего дома в Тбилиси появилась надпись угрожающего содержания в отношении русских и их политического руководства. Мы тогда только-только переехали из Москвы, и некоторые фразы я воспринимал на свой счет: «Смерть Феде Отрощенко». Почти каждый день, поднимаясь и спускаясь в метро, я читал именно это. Со временем надпись затерли, но по всему городу стены по-прежнему говорили «Russians go home» и т.д.

Осенью, когда [частичная] мобилизация обрушилась волной на Верхний Ларс, приезжающие россияне стучались в квартиры и просили ночлега, всюду была сплошная русская речь, и уезжавшие не знали, ни какая валюта в Грузии в ходу, ни на каком языке здесь лучше говорить, ни как и что делать. Словом, Тбилиси окутал русскоговорящий хаос, принеся аборигенам, например, такие малоприятные радости, как аренда квартиры по ценам Москвы. Город жужжал, как пчелиный улей: страх, ненависть, обида, смятение стали проступать новыми и новыми надписями по стенам, буквально напитываясь агрессией.

В октябре несколько медиа и каналов сообщили, что значительную часть надписей «Russians go home», заполонивших за этот месяц город, сделал россиянин. Я помню, какой это произвело сильный эффект на меня: все стали шутить про унтер-офицерскую вдову, которая сама себя высекла, — со смехом пришло облегчение. Почему-то, „ когда у лозунгов не было автора никакого, с каждым днем они выглядели напряженнее и злее, но появление автора — пусть и не всех надписей, а только части из них — как дождь, дает возможность вдохнуть после затяжной духоты.

Есть такое эмигрантское упражнение от скуки: мысленно бродить по родным местам. Например, я могу пройтись по своей школе или по квартире в Беляеве, где я вырос. В моей комнате двухъярусная кровать: на нижнем этаже спал я, на верхнем — старший брат. Если лечь на мою и посмотреть наверх, то на матрасе брата будет написано: «Федя, Федя, Федя, Федя…» Почему-то детям свойственно везде выводить свое имя. Даже фломастером на матрасе старшего брата.

Я ножиком писал по обоям, карандашом выводил под столом. Возможно, те, кто не пережил такого в детстве, потом пишут «Оля + Коля = любовь» или «Сеня был здесь» где-нибудь на вершине скалы. А может быть, те, кто особенно увлекся, потом придумывают никнеймы и рисуют граффити по городу. Через авторство мы присваиваем не только текст, но можем присвоить кровать, стол, стену или забор вдоль железнодорожных путей — каждому свое.

И наоборот — можно лишить имени, присвоив таким образом себе человека, как это сделано в тюрьме или психиатрической больнице. Авторское название, которое придумал Солженицын, было «Щ-854. Один день одного зэка». Но редакция «Нового мира» поставила новый заголовок — «Один день Ивана Денисовича», что делает зэка человеком, личностью, не только с именем, но и с историей — Денисович.

Имя может давать возможность, отнимать ее, подвергать риску или создавать безопасный щит. Сто лет назад, когда страна неожиданно для себя самой поделилась на правильных и неправильных, на своих, врагов и попутчиков, люди массово пошли менять свои имена и фамилии, чтобы скрыть от окружающих семейную память, собственную историю. Николай Олейников в шуточном стихотворении «Перемена фамилии» (1934 год) обыгрывает этот сюжет: лирический герой отправляется в контору «Известий», чтобы сменить имя и фамилию Александр Козлов на Никандра Орлова («Собака при виде меня не залает, / А только замашет хвостом, / И в жакте меня обласкает / Сердитый подлец управдом…»). Но, вернувшись домой, он обнаруживает, что на нем чужой пиджак, на подносе чужая посуда, а в зеркале отразилось чужое лицо. Я крикнуть хотел — и не крикнул. Заплакать хотел — и не смог.

«Привыкну, — сказал я, — привыкну!» — Однако привыкнуть не мог. Меня окружали привычные вещи, И все их значения были зловещи. Тоска мое сердце сжимала, И мне же моя же нога угрожала. Я шутки шутил! Оказалось, Нельзя было этим шутить. Сознанье мое разрывалось, И мне не хотелося жить. Я черного яду купил в магазине, В карман положил пузырек. Я вышел оттуда шатаясь, Ко лбу прижимая платок. С последним коротким сигналом Пробьет мой двенадцатый час. Орлова…

Часто словосочетание «смерть автора» воспринимают слишком буквально: автор умер, он нам больше не нужен, читаю так, как хочу сам. Но речь тут не столько про интерпретацию, сколько про перемену функции автора в коммуникации автора и читателя. Например, раньше люди покупали кассеты и диски, чтобы послушать музыку, — они знали или узнавали автора. Теперь ты заходишь на стриминговый сервис — «Яндекс Музыка», Spotify или что-то еще — надеваешь наушники и включаешь рекомендации приложения для тебя. Не видишь ни альбома, ни исполнителя — его имя, по сути, вытеснено за рамки произведения. Как если бы имя автора романа писалось мелким шрифтом на последней странице после указания тиража.

Изначально филология занималась тем, что рассматривала текст внутри авторской биографии: с ним было то и это, поэтому он написал так и эдак. А в начале прошлого века появляется идея, что можно рассматривать текст вне автора. Одним из первых об этом писал Осип Брик, филолог, муж возлюбленной Маяковского — Лили Брик: «Социальная роль поэта не может быть понята из анализа его индивидуальных качеств и навыков. Необходимо массовое изучение приемов поэтического ремесла, их отличия от смежных областей человеческого труда, законы их исторического развития. Пушкин не создатель школы, а только ее глава. Не будь Пушкина, «Евгений Онегин» все равно был бы написан. Америка была бы открыта и без Колумба».

С годами эта идея будет только набирать популярность, а французские философы 1960-х доведут ее до предела. Сначала Ролан Барт, а потом и Мишель Фуко напишут о смерти автора.

Со времени античности авторство во многом потеряло авторитетность. Часто важнее просто написать «Федя, Федя, Федя, Федя…» или «Сеня был здесь», то есть иногда имя перекрывает написанное. Сегодня, когда страна стала одним большим анонимным голосом, где авторы скрыты за псевдонимами, но не перестают писать, говорить и спорить, это дает возможность реабилитировать слова, потерявшие цену. Дает возможность восстановить авторитет без авторства. И в безымянном потоке слов мы можем, наконец, расслышать их значение.