Начало СВО принесло в общественную жизнь России острый гражданский раскол. Это — одно из тех явлений, что дают основания сопоставлять текущий период в отечественной истории с пореволюционными годами прошлого века.

Релоканты против оставшихся. Пацифисты против провластных патриотов. «Хорошие русские» против «плохих русских». И те и другие уверены: «На нас матушка держится!» — имея в виду Россию.

С одной стороны, эти оппозиционные группы (будем говорить не о политических, а об общественных силах, объединяющихся вокруг определенных политических идей) возникли не 24 февраля 2022 года. С другой стороны, очевидно, что окончание военных действий в Украине для России означает, в том числе, вопрос, сможет ли поляризованное общество взаимодействовать ради улучшения жизни?

И существует ли такое понятие, как «общее благо», для современного россиянина en masse? Делать какие-либо, хотя бы промежуточные, выводы в условиях, когда мировая политика все больше напоминает шоу самоутверждающихся нарциссов, — бессмысленно.

В то же время в публичном пространстве не так много аналитики с позиции «находящегося над схваткой» в информационной войне. Взгляд на противостояние тех, кто манифестирует свою принадлежность к прогрессивному либерализму и демократии, и тех, кого они называют «ватниками», сквозь призму философской проблемы «Я — Другой» может как минимум расширить канал восприятия этого общественного конфликта.

Начнем с того, что смысловая структура «Я — Другой» универсальна для понимания этических проблем, ею активно пользуется современная философская антропология и этика. Более того, эта проблема конкретно в такой формулировке является порождением именно неклассической философии и отражает относительно современное понимание человека и его взаимодействий с окружающим миром.

Если для рационалистической философии до Гегеля было характерно мышление в субъект-объектной парадигме познания с жестким противопоставлением субъекта объекту, то после введения в философию Кьеркегором понимания человеческого существования как процесса (потом эта идея была уточнена Хайдеггером: человеческого существования как проекта), то есть динамически, статические смысловые конструкции XVII–XVIII веков становятся недостаточными, а проблема «Другого» прочно входит в философию и на Западе, и в России.

Этому также способствовала «эмансипация» гуманитарных наук, формирование специфической для них методологии на основе понимания процесса познания как субъект-субъектного взаимодействия (взаимодействия автора текста и его реципиента). Субъект-субъектная коммуникация подразумевает общение и требует интуиции, эмпатии и понимания.

Понимая «Другого», человек глубже понимает себя. Определяя свое отношение к «Другому», «Я» одновременно определяет себя. Эта трактовка удачна тем, что выводит «Я» из детерминации исключительно социальными связями, как трактовал субъекта Маркс, и в то же время к этой паре понятий применим диалектический подход.

По сути, дуализм «Я и его Другой» — это стадия развития «Я», которое должно перейти на уровень понимания себя как «Я и есть Другой». «Другой» для человека — это вызов, это возможность. Это приглашение, это призыв стать чем-то большим, чем ты есть сейчас. В осознанное «Мы» привходит уже другой человек точно так же, как и выделяется из него, — став иным.

Но кто есть «Я» и кто этот мой «Другой»? Им может быть и конкретный человек, и коллектив, и целая нация. И если соотносить с этой дуадой, или диалектической парой, «Я» и конкретное общество, а мы говорим о современной России, то вполне естественно обратиться к истории.

Общим местом российской культурологии является утверждение, что российская ментальность сформировалась на стыке Запада и Востока, Европы и Азии, на границе их столкновения, став своеобразной «буферной зоной».

Правильный подход, однако, усматривает три основных культурных источника русского менталитета и русской национальной культуры — это славянство, эллинство и западноевропейская культура. Также имеет место подход, согласно которому русская культура относится к тому типу, который формируется, вбирая в себя ему культурно инородное и при этом сохраняя свою самобытность.

Таким образом, хотя национальную ментальность принято рассматривать как нечто целостное, универсальное, ее универсальность в случае с Россией вызывает вопросы.

Достаточно вспомнить тот факт, что в один из периодов наибольшей исторической оформленности национального характера, в XIX веке, во времена Пушкина, что и позволило ему написать «энциклопедию русской жизни» (роман в стихах «Евгений Онегин»), российские элиты не говорили на русском языке.

Да, можно сказать, что не бытовая коммуникация аристократии сформировала культурный облик России XIX века, а наука и художественная культура, созданная на русском языке. В любом случае, это не упрощает задачу понимания, так как, с одной стороны, «ментальность», «менталитет» — не строго научное понятие; с другой, комплекс явлений, которые под ним понимаются, более фундаментален, чем культура (народы могут жить в состоянии цивилизации, не имея при этом культуры, но «национальный характер» сохраняют).

Говоря коротко, есть основания констатировать: российская ментальность в принципе фрагментарна.

А это уже дает возможность объяснить множество противоречий, которые действительно сопутствуют культурному процессу в России, взятому в предельно широком смысле. Это можно наблюдать и в последние столетия, и в последние десятилетия.

К примеру, всемерная отзывчивость русского человека поразительным образом сочетается в нем с явным искажением, пороком в его восприятии этических принципов взаимодействия «Я — Другой» в отношениях со своими же соплеменниками. Суть этой этической проблемы как раз и составляет русофобия, в данном контексте понимаемая как враждебное отношение русских к русским. Ни у одной европейской нации нет такого презрения к своим же согражданам.

И наиболее явно это проявляется на уровне отношений «государственная власть — общество».

Где искать русофобию? Мысль эта, впрочем, высказывалась не единожды — что русофобию следует искать, прежде всего, внутри России. Эту особенность российского общества связывают с презрением к личности, проистекающим из невыделенности индивидуального начала и тяготения к коллективизму, характерному для азиатских деспотий и впечатавшемуся в бессознательное народа, стоящего у истоков современной России, в период монголо-татарского ига. Таков, по крайней мере, трюизм, используемый для объяснения отношений между властью, законом и русским человеком как «народным типом»: неуважение к личности другого есть следствие невыдавленного из себя раба и несформировавшейся субъектности.

На этом же основании русскому человеку приписывается раболепие перед властвующим «Другим», «Другим-при-власти». Но так ли это? Воля к господству «Бабья» тяга сомлеть под тяжестью нахрапистого «властителя» имеет все же другие психологические предпосылки, ведь в подобных суждениях упускается из виду фигура господина или целые коллективы, ведущие себя по отношению к другому (другим) как «господин», и это не изживается исторически. А значит, в подобном отношении проявлено не иррациональное желание подчинения («лизать барский сапог»), а воля к господству, желание возвыситься за счет другого, из чего и проистекает преклонение перед грубой силой и «твердой властью».

«Я» видит в «Другом» в качестве ценного то, чем не обладает и что хотело бы присвоить себе. Поэтому мы и наблюдаем, как часто, дорвавшись до власти, наш «человек из народа» становится авторитарным руководителем и лихоимцем, преследующим только личные интересы.

Это, во-первых. Во-вторых, — не стоит забывать, — по наблюдениям историков, социальный кризис, требующий выживания под гнетом деспотической власти, ломает национальный характер, заставляет его перерождаться. Так было со славянами, населявшими Киевскую Русь. Так было с немцами после военщины Бисмарка: из романтиков последние переродились в «умеренных и аккуратных» конторщиков. В этом заключается объяснение, почему немцы легко пошли за Гитлером: пошли за возрождением романтической идеи, не замечая, что она переродилась в фашизм. В России ментальных катастроф было предостаточно, стоит только вспомнить события последнего полувека.

При этом любую историю, будь то литературный рассказ, будь то история народа, можно анализировать с разными целями. Соответственно, в фокус внимания могут попадать события, независимо от их реальной исторической значимости.

Не упуская это из виду, коснемся некоторых важных именно в данном контексте событий из недавнего российского прошлого. Постольку поскольку Россия остается частью глобального капиталистического мира, рост потребления, а говоря проще, жлобство остается нашей «национальной идеей» в последние 30 лет.

Однако утверждать, что эта идея — специфически русская, очевидно, неверно. Да, она четко определилас