Во дворах на улице Ленина, Красноярск. Фото: Алексей Тарасов / «Новая газета».

Видеть в тюрьме надежду для себя и проситься в нее — такого Россия еще не знала. Карточки дел, публикуемые в последнее время гарнизонными военными судами, свидетельствуют: дел о самовольном оставлении части и дезертирстве немало.

Казалось бы, чего такого: круговорот в российской природе не нашедших себя мужчин, кто из тюрьмы в войска, кто обратно, кто замер, кто уже прорастает снытью, а кто-то вращается в этом цикле.

Но нет, сегодня все дело в том, что порой беглых в тюрьму… не берут. Хотя они и пишут явки с повинной.

Россия лишается одного из фундаментальных оснований своей жизни. Тюрьма с ней, казалось, навсегда, она столь же вечная, как эта погода, как это пустое небо, простреливаемое насквозь. Страх тюрьмы держал это пространство, как обруч бочку.

И вот колонии закрывают, а новую клиентуру — при всех ее явках, признаниях, раскаяниях — пускают в тюрьму выборочно. Это еще надо заслужить. Жесткий конкурс отсеивает не избранных, не неприкосновенных — огромную категорию населения. Она сейчас защищена от тюрьмы. Да и, к слову, от сумы.

И жизнь теперь такова, что тюрьмы не то что не боятся (ее нельзя не бояться), но она уже страх меньший.

И еще одно, что недавно было трудно представить.

Раньше отказывался писать о тех мужчинах, кто шел за помощью, но боялся публикации своего имени (им уже ничто не поможет). Сейчас даже тех, кто себя не скрывает, ты прячешь сам. Или об этом просит адвокат. Потому что мы не успеваем за страной, за людьми. Они уже другие, что-то для себя решившие, а мы еще не можем в это поверить — все кажется, что они не до конца понимают, где мы оказались.

Это, конечно, уже не совсем журналистика, ну так а что у нас осталось таковым, как было.

Шарыпово, Красноярский край. Фото: соцсети.

«В тюрьму! В тюрьму! В тюрьму!»

Адвокат К.: — Военных я уже просто не беру. Нервы, все чувства за три года выгорели, не могу смотреть, что творят… Последний мальчик меня добил. Позвонил насчет него из Москвы военный адвокат, он пока пытается что-то делать. Говорит: увидели, что вы есть, можно вас посоветовать? Мальчик — сочник (СОЧ — самовольное оставление части), его задержали, он хочет признаться и сдаться. А смысл? Это я спрашиваю. Я сразу позвонившему говорю: знаю, что будет… Ну, отвечает, я из Москвы вообще ничего не могу, давайте отдам вам хотя бы на консультацию.

И вот приходит его мама. Плачет. Они из деревни. Сыну 20 лет, есть еще ребенок. Что вы хотите? Хотим признаться в тяжкой статье, быть осужденными и сидеть в тюрьме. Говорю: классный рецепт, но уже с полгода (а то и год) не работает. Почему, спрашивает она. До них же доходит медленней. Пока им радио сообщит… А мы на острие всех новелл… Ну вот так и так, говорю. Запихнут в самолет и увезут.

Просит: давайте попробуем. Ну и жалко мне их стало.

Надо пробиться в часть (она в соседнем, недалеком городе), взять у него явку (с повинной) в совершении тяжкого (преступления), оформить, зарегить ее (зарегистрировать). Для этого все подготовить. Времени нет совсем.

Через пару дней, в выходной, взяв такси, приезжаю в часть. Смешно получилось. Выбегает автоматчик: вы кто? Докладывает наверх. Спрашивает: а у вас согласовано? Наверно, да. Уклончиво отвечаю, потому что решает-то все, разрешает комендатура, следком еще не в курсе, что я есть. Ну, выводят его. А у меня все готово, все бумаги. Подписывает. Я ему объясняю: скорее всего, не поможет. Но…

Обратно (до ближайшего поселения) возвращаюсь пешком — такси оттуда не вызвать. На следующий день явку приняли в дежурке, копию — прокурору.

А через четыре дня его запихивают в самолет. И еще примерно 40 человек. И в Ростов-папу.

К. показывает телефонную переписку:

13:22. «Меня на борт забрали. Везут в Новосибирск на сборный пункт».
16:36. Адвокат называет фамилию военного следователя: «У него ваш материал. Запомните».
17:10. «Уже улетаем в Ростов. На самолете. Что делать, не знаю».
17:12. «Никто не знает. Нет рецепта».
17:15. «Держись. Все, что смог, я сделал в самые сжатые сроки. Возможно, мало времени. Возможно, изменилась обстановка. А возможно, поменялись приказы. Сейчас уже неважно. Тебя увезли. Я желаю тебе выжить и жить».

Два свидетельства об одном. Переписка при отправке СОЧ из Новосибирска и скрин видео Андрея при отправке СОЧ из Абакана. Личный архив.

— Мать обрывает телефон и пишет в этот момент, пишет, — продолжает. К. — А что сделаешь? Потом увидел следователя в другом месте, говорит: дело мне отписали. Я: а самолет сегодня. Он: как сегодня?.. Блин, не успели.

Ибо, как правило, если человек попадает в списки на борт, ни сам господь бог, никто уже не вытащит. А он в списках был, как я понимаю, еще до моего появления.

Такие дела. И я не смог. Внутри болит. И они — вот такие, с той же бедой — приходят пачками.

Мальчик этот приехал со СВО в отпуск и остался. На полгода. Дома, с мамой. Жил, не прятался. То есть он себе 5–10 (лет) заработал. Там же тонкая грань. Если ты сбегаешь и конкретно отказываешься, у тебя дезертирство, от пяти до 15. А если ты хотел вернуться, но попозже, то 5–10 (ну и есть градация по срокам отсутствия в части).

Спрашиваю мальчика: «А зачем контракт подписал?» Глаза в пол и молчит…

Я так и не понял. Ну деньги. Либо заставили. Все это я сейчас слышу от тех, кто обращается.

А эти дела не нужны, они и не возбуждаются. Потом прекращаются. Эти мальчики не нужны в тюрьме, они нужны там, на передке. Сорок (улетевших из Новосибирска в Ростов) отсюда, 40 оттуда, 40 еще откуда-нибудь.

Есть установка возвращать. Тратить керосин и возвращать (это слово К. повторяет раз десять).

Мы дошли до того, что люди не боятся тюрьмы, ничего не боятся и назад не хотят. А юрист помочь не может: как было раньше — признание вины, раскаяние, явка, тяжесть статьи — не работает.

По закону они обязаны брать и судить, держать в СИЗО, дисциплинарной воинской части и осуждать, но они этого не делают. И все, кто соприкасается с этой темой, понимают: бесполезно.

Если адвокат добился, чтобы явку приняли, возбудили дело и посадили человека, это называется победа, вы представляете? А зачем подписал (контракт), спрашиваешь. Так это, отвечают, они обещали контракт на год. А потом уйдешь с деньгами.

Неграмотность и нежелание быть грамотным. Смотрят зомбоящик. А потом жить-то хочется. Приезжают и обнаруживают несколько другое, чем обещали вербовщики. Сразу хочется к мамке домой.

Шарыпово, Красноярский край, городское кладбище, могилы участников СВО (с флагами) и мусор. Фото: прокуратура края.

Тюрьма в России и СССР никогда не стояла выше армии в предпочтениях народонаселения (исключения бывали, но я о массовых умонастроениях), они никогда даже и не сливались во что-то одинаково страшное.

Майское наводнение 1987 года в Кунгуре (Пермская область). Нас, тогда солдат-чернопогонников (войсковая ПВО), только что прибывших из караула, погнали строить защитные дамбы: мы таскали и укладывали мешки с песком. Рядом оказались наши враги — краснопогонники (внутренние войска). Они охраняли бессчетные кунгурские зоны, и с «красными» мы, выходя в город в увольнение, дрались ремнями. Рядом и зэки таскали мешки. Все впряглись в один хомут, спасая город.

Коричневая, пузырящаяся муть растекалась стремительно, несла, закруживала мусор, кусты, деревья, срезанные и вырванные с корнем. Помню, как двое зэков, подхватив одного «красного», оказались на плоту — что-то вроде строительного щита, поддона ли, куска опалубки. А чем кончилось, даже не отложилось: сутки до этого не спали и там, у поднимающейся Сылвы, пластались к тому моменту почти сутки. Помню лишь страшноватые улыбки костлявых зэков, когда их понесло течением, и испуг «красного». Ну и как-то особо не вглядывались, не интересовались: и зэки, и «красные» принадлежали к совершенно другой части нашей общей советской жизни. К части, о которой даже думать было мерзко. Думаю, если б мы все не валились с ног, мы бы и тогда с ними подрались.

Когда у советских детей ломались солдатики, их заливали эпоксидкой. Чаще всего воины ломали ноги. Там, где они крепились к подставкам. Твердеющая смола давала объем, и отныне красноармейцы в бушлатах с перевязанными головами и винтовками наперев