Архангельск часто и громко называют столицей деревянного зодчества, и когда-то он правда ею был. Но теперь это звание означает только то, что чуть ли не каждую неделю со свай здесь сходит очередная деревянная хибара. И дело даже не в том, что разрушается очередное ветхое жилье и с этим надо что-то делать, а в том, что со свай сходит чья-то большая жизнь в нескольких поколениях.

Конодом — особняк адвоката Никольского в Архангельске. Рисунок и фото: Юлия Воронцова. Кто изображен на украденной картине, никто не знал. Как никто не знал и того, когда эта картина появилась на стене гостиной старого особняка — казалось, она висела здесь всегда. Хотя догадки были: считалось, что ее привез сюда, в Архангельск, прадед-агроном, который в 30-е годы получил в бывшем особняке купца Калинина квартиру — одновременно с профессорами, художниками, музыкантами, театралами, словом, представителями местной интеллигенции.

А что до изображенной на картине — точнее, на художественной фотографии — сидящей девочки с раскрытой книгой в руках, то принято было думать, что это портрет кого-то из многочисленных пра- и прапра-, хотя на самом деле о ней ничего известно не было. Да и сама по себе фотография была загадочная: в те времена, когда она была сделана, так фотографировать еще не умели. Это не был обычный для начала ХХ века портрет окаменевшего перед объективом человека — видно было, что фотограф выстроил композицию, усадил модель, дал девочке в руки книгу, объяснил, какую позу принять и куда смотреть. В общем, с судьбой была картина, и вряд ли существовала вторая такая же. Висела она всегда на самом видном месте — между двумя старыми деревянными окнами, по центру, прямо напротив двери. А сегодня ее украли.

Украденная картина. Фото из семейного архива. Мы сидели на старом отсыревшем диване: я и жавшаяся к моему боку девятилетняя Агния, дочь хозяйки, — страшно ей было. Испугалась воров. Хотя вообще-то она и самого дома боялась: боялась темных, пропахших запустением и затхлостью захламленных сеней, боялась опустевших комнат, черных печных дыр, скрипящих досок и особенно — огромной дохлой крысы, лежавшей под окном в одном из коридоров и скоропостижно скончавшейся, судя по окаменевшему виду, давным-давно. Голос Татьяны, хозяйки, был слышен то из одного, то из другого угла большой квартиры — трехкомнатной, со следами срезанной лепнины на высоких потолках и покосившимися стенами. Татьяна опять и опять объясняла по телефону то родственникам, то полиции, что произошло, пытаясь одновременно понять, что еще пропало. Когда мы вошли, дверь в квартиру была распахнута настежь, чего быть не должно, а входная в полуразвалившийся подъезд не была взломана, ее явно открывали ключами. «Вы же помните, да? Я открывала при вас. Значит, заходил кто-то из своих. Что украли? Картину, две старинных вазы и блюдо — его еще прабабушке привезли из Вьетнама. Ценность? Да откуда знать, какая ценность! Они стояли здесь всю нашу жизнь, прабабушке привезли. Семейные реликвии, а вы про ценность. Приезжайте, ждем». Воры здесь побывали не впервые (совсем недавно, в апреле, обнесли квартиру соседей), но пара вазочек и картина — это, пожалуй, все, что еще можно было вынести из мертвого дома: особняк на перекрестке Поморской и Ломоносовского проспекта давно опустел. Этот скрюченный домишко, как назвала похожее сооружение в одном из романов Агата Кристи, — местная достопримечательность, но достопримечательностью он стал не из-за красоты и архитектурной ценности. Хотя в молодости он явно был и красив, и ценен: упирающийся в перекресток и замыкающий собой целый квартал эркер (тогда они еще только входили в моду), башенки с коваными решетками на крыше и отделка под камень напоминают Петербургские углы, а историческую значимость всего этого подтверждает прилепленная к осыпающемуся боку дома золотая табличка: «Памятник градостроительства и архитектуры. 1906 г. Подлежит государственной охране». К тому же это был первый в Архангельске дом, к которому подвели водопровод и электричество. Но знают его в городе не поэтому, а из-за того, что годами все местные и неместные СМИ пишут то о потопе на первом этаже, из-за которого залило полдома, то о провалившемся прямо под одной из жительниц крыльце, то о том, что особняк огородили лентой и объявили в нем режим повышенной готовности из-за угрозы обрушения, никого при этом оттуда не выселив. А однажды в апреле, четыре года назад, когда прорвавшийся «тысячник» — главный местный водопровод — затопил часть проспекта, особняк Калинина долго возвышался над поверхностью мутной воды, как недозатонувший или севший на мель деревянный корабль. Хотя, справедливости ради, тонул он каждую весну — не из-за аварий, а просто от таявшего снега и отсутствия сливных канав. „ Ремонтировать дом самостоятельно нельзя, потому что памятник. А государство, бдительно охраняющее этот памятник от ремонтов, самостоятельно заниматься им, понятное дело, не хочет: «бюджет сформирован с предельным дефицитом» — то есть, как обычно, нет денег. Годами, еще с начала девяностых, обещали по крайней мере расселить жильцов, но все это время дом пустел сам, без посторонней помощи. Жила, скажем, на первом этаже Юлия Петровна — гардеробщица кукольного театра, любившая поить чаем и кормить пирогами забегавшую в гости Агнию, — и умерла в очереди на расселение. Был у нее сын — он тоже стоял в очереди на расселение и тоже умер. А еще был у нее внук — то есть не был, а есть, потому что жив, но недавно получил письмо от городских властей, в котором сообщалось, что поскольку у его матери есть в собственности квартира, ни он, ни кто-то из ближайших родственников не считаются нуждающимися и с очереди на расселение снимаются. Очереди-то нет, но жить уже невозможно: в апреле дом обесточили из-за опасности пожара, потом огородили здание лентами, потом опечатали подъезд. Нескольким обитателям предоставили маневренное жилье, но большинство разъехалось своим ходом.