Нас с Эли познакомили собаки. Обычно разборчивый Берни обнюхал пышные штаны корги Финнегана, тот фыркнул ему в ответ, и они дружно потрусили по тропинке. Запутавшись в поводках, хозяйки были вынуждены идти рядом. Мы вежливо поговорили о погоде в Кливленде. Эли спросила, откуда мой акцент и чем я занимаюсь? А потом невзначай заметила, что 25 лет прожила в Австралии, из них шестнадцать — в племени аборигенов. Тут у меня упала челюсть: — Как — в племени аборигенов? — Я лингвист и изучала их языки. Я ее даже потрогала за рукав — не могла поверить. Вопросы, совершенно дурацкие, сыпались из меня, как из рога изобилия. Эли терпеливо отвечала и вдруг призналась, что никто здесь, в Америке, ее про ту жизнь столь подробно не расспрашивал.
Эли с коллегой по имени Вувилия в Пукатже. Фото: архив.
— Я и сама иногда удивляюсь, со мной ли все это было. С детства меня мало интересовали куклы и красивые платья, зато кожаные куртки, лошади, скорость, тяга к испытаниям — это было мое. В 11 лет родители отправили меня в лагерь в горы в Вайоминге. Условия там были, мягко говоря, базовые. Я была худенькой девочкой, а снег валил и валил. Было так холодно, что на ночь меня положили в один спальник с девочкой потолще. Утром пальцы не гнулись от холода, пришлось попросить напарницу расстегнуть мне джинсы, чтобы пописать.
Но когда мы спустились с гор, я ликовала — я все преодолела, я могу выжить в экстремальных условиях! Спустя несколько лет я отправилась в Wilderness trip в Колорадо. И это было очень круто, потому что в горах надо было прожить три дня в полном одиночестве. Без еды. Из экипировки можно было выбрать — или спичка, или спальник. Я выбрала спичку, надеясь, что сумею разжечь костер между камнями, они нагреются, и мне будет тепло.
Теперь бы я, наверное, выбрала спальный мешок, потому что трюк со спичкой не прошел, камни не нагрелись, и я все три дня околевала от холода. Зато я была наедине со звездами и мечтала, как вырасту и увижу мир. После школы я начала изучать юриспруденцию, но, к счастью, быстро поняла, что это не мое, и погрузилась в русскую литературу. В библиотеках было почти так же прекрасно, как под звездами в Колорадо, но там не было приключений. И тогда я полетела в Австралию. Где влюбилась в языки аборигенов. В Мельбурне я изучала лингвистику, пока вдруг не поняла — это же нонсенс: я пишу о наречиях аборигенов, многие из которых умирают, и ни разу в жизни не видела ни одного аборигена. Тогда я погрузила свои пожитки в машину и объяснила псу корги (у меня всегда были только корги), что мы едем в Алис-Спрингс, где очень жарко и ему придется привыкать.
Эли с корги Финнеганом. Фото из личного архива.
Мы выехали из Мельбурна рано утром, впереди было 2200 километров, почти все время по безжизненной пустыне. Там и сейчас не много мест, где можно заправить машину и выпить кофе, а в начале 80-х каждая капля бензина была на счету, и я молила бога, чтобы моя старенькая тачка не подвела. В Алис-Спрингс в местном колледже я прошла подготовительные курсы и спустя несколько недель поехала дальше вглубь, в Пукатжа (ранее — Эрнабелла. — Д. К.), крошечное поселение народа анангу в пустынном регионе Питжантятджара.
500 километров сквозь клубы красной пыли, и мы на месте. Первое, что поразило меня — звенящая тишина после захода солнца. Второе — небо в звездах, Южный Крест и Млечный Путь, который светится как бесконечное облако. Поначалу я поселилась в вагончике, из удобств — раковина и несколько тарелок. Это уже много позже мне выделили мобильный дом с душем и кондиционером. Дело в том, что в Пукатжу тогда приезжало много европейцев, американцев и австралийцев. Кем-то двигало любопытство, жажда приключений, кем-то — желание помочь.
Сказать, что жизнь была сложная, ничего не сказать. Жара, болезни, бесконечная пыль охряного цвета. В магазине только базовые вещи — мука, чай, консервы, лежалые овощи. Почти 90 процентов населения говорили на языке питжантятджара и мало кто знал английский. Белые люди, наевшись местной экзотикой, тут не задерживались. Никто особо не верил, что я останусь в Пукатже надолго. Да я и сама особенно не верила. Я умудрилась заболеть гепатитом. Лечиться пришлось лететь в Мельбурн. Меня и не ждали обратно в поселении. Но я вернулась. С подпорченным здоровьем, но живая. Потом погибла моя собака — попала под грузовик. И я страшно корила себя за то, что, когда мы впервые ехали по пустыне, я ей обещала, что да, будет жарко, но все равно хорошо.
Местные поначалу отнеслись ко мне настороженно — я белая, пришлая и не знаю языка. Я, конечно, его учила как одержимая, но это было непросто. Звуки языка питжантятджара — еще то испытание: «п» и «б», «т» и «д», «г» и «к» не различаются, как в английском, некоторые слова начинаются с носового «нг», которого тоже нет в английском. Существует теория, почему в питжантятджара мало слов с придыханием — так меньше вдыхается пыль, которая висит кругом. Порядок слов тоже достаточно вольный: суффикс определяет, что в предложении — подлежащее, а что — дополнение. Попробуй определи — грузовик врезался в муравейник или муравейник — в грузовик. Множество слов описывают природу и социальные связи, которые отсутствуют в Европе: отдельные термины для разных видов ветра, родственников, сумчатых зверей. Сосчитать, сколько в этом языке названий ящериц, невозможно. Я слушала, повторяла все десятки раз и все равно путалась.
Эли на презентации книги «Anangy way» в Пукатже, 1990 год. Фото из личного архива.
Вот представьте, какой это язык: после смерти моей собаки, из Аделаиды мне привезли щенка, тоже корги. Местные помогли придумать ему имя — Ви Ту. В переводе это значит «свет, который ты видишь, когда смотришь вверх сквозь ветви деревьев». Пес, к слову, прожил 17 лет и вернулся со мной в Америку. И со всей этой кашей в голове меня определили социальным работником: я должна была вести воспитательную работу в семьях и отучать молодежь нюхать бензин. В те годы на Пукатжу свалилась большая беда — подростки начали нюхать бензин. Наркотики туда не доходили, а бензин был. Чтобы остановить эпидемию, власти добавляли в бензин какую-то гадость, чтобы он отвратительно пах, закрывали баки под замок, ставили патрули. Ничего не помогало.
Поначалу, не зная ни языка, ни обычаев, я совершала много ошибок. Сейчас даже не понимаю, как меня терпели и прощали все оплошности. Но я научилась преодолевать жару, болячки и пыль, выучила язык. И в один прекрасный день поняла, что думаю, не «я», а «мы». Кажется, это случилось в тот день, когда девочка, которую я помаленьку вытаскивала из бензиновый зависимости, взяла меня за руку и сказала — «malpa», что значит — друг. Ее звали Джанет. Она была веселая, обожала музыку, Майкла Джексона и постоянно напевала «We are the world».
Я тогда спросила, почему у девочки из народа анангу европейское имя. Да и у многих ее ровесников тоже. Оказывается, в течение жизни у человека может быть много имен. Когда умирает кто-то дорогой и близкий, люди не хотят больше слышать его имя и переименовывают его тезок. Так, человек может поменять до 15 имен и даже больше. Поэтому, когда появились европейцы и ввели паспорта, анангу стали называть себя Джанет или Джон — это многое упрощало.
Кстати, мое имя до приезда в Австралию было Венди. Но когда я ехала по пустыне из Алис-Спрингс, по рации, в разговоре водителей, я услышала, что умер кто-то с именем Венди. Имя моей бабушки было Эли. Я тут же приняла решение и в Пукатжу въехала как Эли.
Cтраница из книги Anangu Way с рисунками народа анангу. Фото из личного архива.
С Джанет мы часто пили чай. Я заваривала его очень крепким, а она добавляла в него огромное количество сахара и разбавляла молоком. К нашим посиделкам стали присоединяться ее друзья. Мы много говорили об историях их семей, это было для них важно.
У анангу жизнь держалась на крепкой паутине связей: кто кому мать, кто дядя, кто на ком может жениться и кто с кем связан через землю и историю. С приходом европейцев эта паутина стала рваться: миссионеры изменили странствующий образ жизни анангу. Постоянными стали не только имена. Постоянными стали, например, дома и здания, анангу потеряли возможность перемещаться к чистым источникам и новым землям, что сказывалось на их здоровье. Да, европейцы открыли школы. Но там никто не говорил с детьми о привычных для них семейных связях
