Фото: Одиссей Буртин.
Сегодня православный праздник — Воздвижение Креста Господня. А мы, наоборот, крест снимаем. В 325 году нашей эры один священник в Иерусалиме раскопал крест, на котором распяли Христа, и поднял его из песка на всеобщее обозрение. Ровно тысячу семьсот лет спустя мы снимаем деревянное распятие в глухой деревне под Чухломой.

Ночь, только свет налобных фонариков выхватывает лики святых по углам. В приделе пыльно и пахнет катамином — ядом, которым опрыскивают иконы, чтобы уберечь их от плесени.
Мы вчетвером становимся по обе стороны от креста и вынимаем его из деревянной голгофы, украшенной черепом и костями. Крест тяжелый, и держать его надо с тыльной стороны, чтобы не повредить Христа, — а потом аккуратно опрокинуть назад, чтобы товарищи подхватили. Мы кладем распятие на стеллаж. Женя карабкается на верхнюю полку и окропляет распятие катамином из пшикалки — чтобы Христос не заплесневел.

В шарфе, натянутом на нос, Женя похож на ниндзя — набожный, он спрыгивает со стеллажа, крестится и бьет поклон в пол. Пол мощен чугунными плитами с датой литья: 1807. «Неправильно, что мы тут ходим по алтарю, как хозяева, давайте проявим немножко благоговения».

Мы в Неронове — заброшенном селе на севере Костромской области. В прошлом году его покинули последние постоянные жители. Мы приехали сюда спасать дивной красоты церковь и усадьбу XVIII века в компании двух десятков стариков, которые когда-то жили и работали здесь, а теперь приезжают проведать могилы предков.

Каждый год в конце сентября пожилые люди, некогда жившие в Неронове, съезжаются в ближайшую обитаемую деревню Федоровское — дальше дороги нет — и отправляются в Нероново на престольный праздник, попросту — день села. — Такие праздники, как сегодня, — это возможность, чтоб сюда жизнь возвращалась хотя бы раз в году, — объясняет руководитель экспедиции активист Евгений Соседов. — Очень важно, чтобы место жило.

Из Москвы в Федоровское мы с группой реставраторов добирались на поезде и потом на машине через город Галич; всего нас человек двадцать. Мы закидываем рюкзаки в телегу, запряженную трактором «Беларус», и забираемся следом. Трогаемся.

Мы везем с собой цветы и дрова: цветы — на могилы, дрова — для бани. Я сразу бросаюсь болтать со стариками. Вот, например, Сергей Сергеич — застенчивый, но болтливый дядька в камуфляже — рассказывает о жизни, поминутно уклоняясь от веток. Он сидит по ходу движения, а я против, поэтому я не вижу, что впереди, но гляжу на него и тоже пригибаюсь, — так и едем, качая головами.

Мимо нас проплывает проросшее липами здание красного кирпича. — Вот это наша школа, восьмилетняя, — вспоминает Сергеич. — Со всей округи учились в этой школе все дети. Мы пешком три километра ходили утром, три обратно.

Церковь
Мы трясемся по ухабам около часа, дорога давно поросла быльем. Следом за нами по грязи скользит буханка с цепями на шинах. На подъездах к Неронову сквозь желтые листья проглядывает прекрасная барочная колокольня — очертаниями она походит на знаменитую калязинскую, что торчит из воды. Постепенно сквозь деревья проступает весь объем храма — он огромный, больше и богаче многих московских церквей, и странно наблюдать это скорбное великолепие посреди такой далекой глуши.

— В эту церковь ходили все, кто тут жил. В бога, конечно, не верили, комсомольцы были, но когда человек умирал, его отпевали, крестили всех — вот мы все там крещены в этой церкви.

В сотне шагов от церкви — главное здание усадьбы. — До 1950 года здесь был дом инвалидов, кто воевал в Великой Отечественной войне, — рассказывает Сергеич. — Для тех, у кого погибли родственники и некуда ехать. У меня отец инвалид войны, у него не было ноги, он ходил на костыле. А мать была санитаркой в инвалидном доме. Там они познакомились. Подле церкви разбито кладбище с аккуратно сваренными из арматуры крестами и маленькими портретами на фаянсе.

— Тут отец мой похоронен. Когда цветочки, когда так помяну просто. Поменял крест ему, надгробие, потому что сгнило, деревянное раньше было. Тут хоронили местных, а ментальных инвалидов — подальше немножко. Так что сейчас мы, по идее, едем даже по этим могилам, потому что они с землей сравнялись уже.

Первым делом мы идем на службу. Батюшка в красном облачении читает молитву и окропляет прихожан святой водой. Внутри церкви все черное, стены словно копченые, из окон льется белый свет. Изо рта идет пар. Многие волонтеры — люди воцерковленные, молитвы знают, поэтому храм заполняет многоголосие. Отец Александр приезжает сюда из Солигалича раз в год — провести праздничную службу. Батюшка удивительно умный и добрый; при храме у себя в городе он устроил культурный центр и музей старины. Когда мы спустя пару дней приехали к нему в гости, он часами водил нас по храмам, показывал экспонаты из своего музея, которые насобирал по окрестным селам, рассказывал разные истории и показывал фокусы с церковной акустикой. У таких за спиной часто хипповская юность и рукоположение из Москвы — но это не его случай: отец Александр здешний, из семьи военных, просто от природы такой необыкновенно хороший.

— Мы в Солигаличе всегда относились к Неронову по-особенному, — задумчиво говорит батюшка. — Храм большой, могущественный, стоит очень стройно, массивно. Если поездить по тверским храмам — там росписи имитируют барочную лепнину, резьбу, финтифлюшки, цветочные гирлянды, пышные букеты — то есть богатая жизнерадостная фактура барокко оказалась настолько близка русскому человеку, что прошла сквозь все стили вплоть до начала XX века. Это универсальный язык искусства, который захватывает планету, как мода: где-то позже, где-то раньше, но у тебя в Японии барокко, в Америке барокко и в русских деревнях — тоже барокко.

Усадьба
Нероново — бывшая усадьба дворян Черевиных. Этот род в разные годы был довольно близок к дому Романовых, а один из последних его наследников — Петр Александрович — возглавлял охрану Александра III; сотрудники ФСО почитают его как отца-основателя. Неподалеку от храма стоит собственно усадьба — барочный ларец с женскими маскаронами по фасадам. Древние своды крашены желтой масляной краской, как в подъезде хрущевки, — очень красиво. Усадьба принадлежала Черевиным триста лет — с XVII века по 1918 год; такая преемственность — большая редкость: хозяева часто продавали, перестраивали и делили свои владения. До революции здесь хранилось множество ценностей: огромная библиотека, арсенал, портретная галерея. На втором этаже небольшое помещение — хо́ры — окнами выходит в центральный зал. Здесь крепостные распевали песни на голоса, пока баре слушали их внизу.
Мы с волонтерами тоже запеваем песню, а Женя и компания слушают нас с первого этажа. — Тут полностью сохранился архитектурный ансамбль — более того, художественное убранство сохранилось в первоначальном виде конца XVIII века. Несмотря на все испытания и пугающий запущенный вид, мы все равно можем это увидеть, и есть потенциал, что все это можно отреставрировать и восстановить, — мечтает Женя.

После войны в усадьбе открыли лазарет для раненых, потом разместили психоневрологический интернат, который проработал до 1990-х годов. В девяностые сюда заехало загадочное объединение «Белая ворона» — русские беженцы из Казахстана, которые селились вдали от городов в