Один из самых плодовитых писателей нашей эпохи, известный миру под литературным псевдонимом Николя Саркози, выпустил новую книгу. Зная, что этот остросюжетный труд, о написании которого автор, сравнив себя с графом Монте-Кристо, объявил еще до того, как на три бесконечных недели отправился за решетку тюрьмы Санте, был изготовлен за месяц; зная о том, как новый узник замка Иф поддерживал и поддерживает другую известную крепость под названием Кремль; зная, наконец, в скольких делах замешан автор, обвиняющий сорвавшуюся с цепи систему в политической охоте на него, мог ли я пройти мимо бестселлера под названием «Дневник заключенного»? И не рассказать читателям «Новой» о том, что заставляет тысячи французских читателей, сосредоточенных в отдельных буржуазных районах столицы и пригородов, часами стоять в очереди за автографом своего кумира…
Николя Саркози на автограф-сессии. Фото: Юрий Сафронов / «Новая газета».
Голгофа длиной в три недели «Мне нужно было ответить на этот простой вопрос: «Но как я до этого дошел?» — объяснил писатель в интервью газете Le Figaro. Этот вопрос — о том, как бывший президент Французской Республики (полное имя Николя́ Поль Стефан Саркози де Надь-Боча) дошел до десятка уголовных дел, по двум из которых он уже приговорен окончательно, а еще одно, приведшее его в тюрьму дело о взятке в 50 миллионов евро от режима Каддафи, должно быть рассмотрено в апелляции в марте–июне следующего года — некоторое время занимало умы не только десятков следователей, но и миллионов французов. Но за тринадцать лет, в течение которых имя Саркози звучало почти исключительно в связи с политико-финансовыми скандалами, публика (за исключением нескольких десятков тысяч верных поклонников, скупающих все его книги), кажется, могла устать как от самих скандалов, так и от оправданий бывшего президента. Дружественной газете Figaro литератор рассказал, как писал в своей камере (12 квадратных метров, душ, плита, телефон, телевизор… — Ю. С.) «шариковой ручкой Bic за маленьким столиком из фанеры, каждый день». «Я передавал листы своим адвокатам, которые отдавали их моей секретарше для приведения в порядок. Я писал на одном дыхании и после освобождения в понедельник (10 ноября. — Ю. С.) завершил книгу в последующие дни», — поделился Саркози еще одним секретом литературного творчества. «В тюрьме меня поразило отсутствие каких бы то ни было цветов. Серый доминировал над всем, пожирал все, покрывал все поверхности», — пишет Эдмон Дантес II, добавляя: «Я бы многое отдал за возможность смотреть в окно, наслаждаться видом проезжающих машин».
Чтобы спастись от этой удушающей атмосферы, наш герой, давний фанат футбольного клуба «Пари-Сан-Жермен», пытается находить добрые предзнаменования в самых незначительных, казалось бы, событиях: «Матч Лиги чемпионов в первый вечер заключения — это либо случайность, либо еще один знак провидения»…
„ Да, конечно, внимательный читатель может сказать, что в понедельник 10 ноября 2025 года, как и в последующие недели, не было никаких матчей Лиги чемпионов. И что почти столь же долго не было и матчей чемпионата Франции. Но в таком случае он лишь продемонстрирует абсолютную черствость сердца.

Неспособного понять, что, во-первых, в отчаянии бывший глава государства мог клюнуть на уловку левых надзирателей, которые вывели, смеху ради, на экран крохотного телевизора в его камере футбольные «консервы» (и хорошо, если матч с Леверкузеном от 26 октября (7:2 в пользу Парижа), а то ведь могли дать и провал с «Баварией» от 4 ноября (1:2)!), а во-вторых, автору, находящемуся в состоянии ПТСР, ПСЖ вообще мог привидеться… Не будем забывать и о таких важных для большого писателя понятиях, как литературный вымысел, поэтическое преувеличение, художественная условность, образная вольность, метафорическое искажение реальности, эстетическая гипербола, творческая трансформация факта, символическое обобщение, повествовательная свобода, мифопоэтическое осмысление действительности…
„ Все это, к слову, может помочь Саркози и во время следующих судебных процессов — по делу о «коррупционном пакте» с Катаром по предоставлению этой стране права на проведение чемпионата мира по футболу.

Следователи подозревают, что одним из условий пакта, в котором, по их данным, наряду с Саркози участвовал тогдашний глава УЕФА Платини, была покупка катарцами «Пари-Сен-Жермена». Фото: Юрий Сафронов / «Новая газета».

Издевательства прессы Книгу Саркози, выпущенную издательством консервативного миллиардера Венсана Боллоре (он же не так давно напечатал и труд «обиженной» Францией редакторши канала RT France, и книгу главы лепеновской партии Жордана Барделлы), критика встретила в основном благожелательно. Спасибо, промоушн! Но нашлись, конечно, и отщепенцы из левых газет, путающие конструктивную литературную критику с издевательством. Не способные сами написать не то что шестнадцать книг, как Николя Саркози, а даже одну-единственную, они выискивали в его творении любую незначительную мелочь, чтобы унизить (как они думали!), растоптать, плюнуть, пнуть… Не вышло! Чтобы доказать это, достаточно открыть один из самых жестоких пасквилей — опубликованный на сайте Slate под заголовком «С «Дневником заключенного» Николя Саркози выходит из тюрьмы и входит в литературу». «Написанная в спешке и впечатляющем порыве творческой энергии, книга бывшего президента охватывает несколько веков литературы и затрагивает самые неожиданные жанры — от романа о судебной ошибке до сюрреалистической поэзии. Пронизанная скромностью и смирением, она займет место на вашей книжной полке, наполненная вашими слезами признательности», — пишет автор этого опуса, носящий громкое имя Жан-Марк Пруст. Не имеющий ни сердца, ни таланта своего знаменитого однофамильца, господин Пруст не понимает, что для узника тюрьмы Санте погружение в литературное творчество было еще и актом спасения.
Николя Саркози: «Чудо произошло. Первая фраза родилась, затем последовали другие. Я принялся за «Дневник заключенного». Я писал долгое время. Послеобеденное время пролетело. Благодаря письму я сбежал мысленно и смог абстрагироваться от всего окружающего. Это был первый момент покоя и умиротворения. Я так в этом нуждался».
«В предисловии, исполненном деликатной сдержанности, писатель уточняет, что это не роман. Однако хочется, чтобы это был роман, настолько этот рассказ сжимает сердце», — издевается «критик». И прикапывается к первой же фразе: («Я встал очень рано в этот вторник, 21 октября 2025 года.») Начало преломлено в духе Пруста. Далее — мучительно. Чувствительным душам воздержаться от чтения!». «Резкая, проникающая в самую рану, проза пронизывает всю книгу. Выбор лексики показателен: слово «испытание» встречается двадцать три раза, «мужество» или «подбадривать» — двадцать один раз. Слово «чувство» встречается тридцать восемь раз , «эмоция» (или «взволнованный», «трогательный») —двадцать три раза. Как не прослезиться (восемь раз)? Или, как сказано с изысканной деликатностью, сделать «глаза влажными от эмоций»?» Как на картине Жан-Батиста Грёза «Отцовское проклятие», первые страницы погружают нас в скорбь семьи, сплоченной в несчастье», — продолжает издеваться Пруст. «В нескольких строках, написанных еще рукой «дрожащей от железных браслетов», автор сообщает нам о своем испытании. Во время завтрака перед заключением дети толпятся вокруг него, и каждый сдерживает слезы. Сможет ли Николя Саркози «овладеть (своими) эмоциями»? Вокруг него все «переполнены эмоциями», «потрясены горем». А Карла Бруни? «Ее лицо было застывшим от эмоций». Человек прорывается сквозь панцирь: «Эмоции одолевали меня […], чувства переполняли меня […], слезы наворачивались на глаза…». «Далее повествование развивается в христоподобном ключе, — отмечает пасквилянт из Slatе. — Принятый Эмманюэлем «Понтием Пилатом» Макроном, будущий мученик отказывается от привилегий, чтобы не подпитывать «полемики». «Раз уж мне предстояло нести крест, я должен был попытаться сделать это, возвышаясь духовно». Он осмеливается на поэзию, с неожиданными метафорами:
«Как будто мое сердце перестало биться. Как будто я задыхался от своей судьбы». «Я прошел все социальные ступени жизни, а теперь вдруг спустился на десять этажей вниз». «Как пустыня, внутренняя жизнь укрепляется в тюрьме». Этот пылкий «Дневник заключенного» соединяет шедевры вроде «Архипелага ГУЛАГ» (Александр Солженицын, 1973) или «Роже-Позор» (Жюль Мари, 1886). Ведь помимо осуждения «несправедливости» рассказчик исследует все уголки тюремного