Фото: Александр Река / ТАСС.
Изначально это плохо укладывалось в голове. С того момента, когда где-то в начале прошлого лета стало ясно, что никакого мира, на который все так отчаянно надеялись, в обозримом будущем не предвидится, что военные действия перешли в режим затяжного тяни-толкая, неожиданная, странная мысль красной лампочкой загорелась в голове: “зимой все это станет длиннее Великой Отечественной”, и в это трудно было поверить. Не с точки зрения пересчета количества дней, а эмоционально. На подкорке с детства угнездилось представление, что война, с которой не вернулись оба твоих дедушки, была не только великая, не только отечественная, но и огромная, бесконечная. Страшная. Так выходило по рассказам бабушек.
Так было написано в учебниках. Так не просто ощущалось, а было непоколебимой истиной. А тут вот то, что обещали как просто “операцию”, вдруг неожиданно оказывается чем-то более долгим и в перспективе пугающе бесконечным. Где-то в прошлом растворились все былые залихватские камлания вокруг “можем повторить”, а впереди нарисовался вариант будущего, для проживания которого нынешним поколениям совершенно неоткуда черпать уроки и навыки. Тому, как жить, что думать и что говорить детям, которые, родившись после февраля двадцать второго, сегодня уже задают вполне связные вопросы об окружающей действительности, придется учиться не по книгам и мемуарам, а самим.
Все это надо будет снова и снова проживать с самого что ни на есть чистого листа, и то, что мы многим новым чувствам, мыслям и эмоциям сполна за эти четыре года научились, совершенно не помогает.
Отдельно примечательно то, что переход рубежа в тысячу четыреста восемнадцать дней приходится ровнехонько на выход страны из затяжных новогодних праздников. Прямиком под старый Новый год. Просто какой-то дурной символизм: отвлеклись, напраздновались, изобразили нормальность, а тут вам набор трудных вопросов, которые власть привычно попытается замести под ковер успокоительной пропаганды и увещеваний от первых лиц, что отныне эта самая нормальность весьма надолго одета в камуфляж. Как надолго? Когда это кончится? Как оно кончится? К чему готовиться и что планировать для детей? На эти вопросы вряд ли кто даст сегодня хоть сколько-то внятные ответы. Но то, как и чем будет в этой затяжной военной реальности жить окружающее нас общество, можно попытаться понять, приглядевшись к нему, пристально понаблюдав за ним.
Апатия Интересно, что в процессе такого наблюдения все видят разное. Вот мы говорили раз за разом о настоящем и о будущем весь прошлый год, что на наших фокус-группах “Лаборатории будущего”, что на специальных и спонтанных встречах с людьми самых разных возрастов и занятий из разных уголков страны, и общим тоном всех обсуждений звучало отключение от новостной повестки, уход в совсем личное, осознанное отгораживание от вопросов про мечты и надежды. Эдакий немаркий, серенький тон, немного похожий на цвет советских панельных девятиэтажек, в которых все идет как идет, живем день за днем, а там посмотрим. Балансирование на грани между минимумом продуктивного функционирования и уходом в социальную депрессию.
Фото: Александр Рюмин / ТАСС.
А с другой стороны, другие исследователи рапортуют, что нет, совершенно нет в стране никакой социальной апатии: в стране просто эмоциональный и экономический бум! Специальная военная встряхнула народ, он сплотился и побежал вперед: воевать, покупать квартиры, работать на производствах готовых металлических изделий, брать кредиты, рожать и крепить ряды. Смотришь по сторонам и понимаешь, что все это, конечно, кусочками эдакого страшненького пазла тут и там присутствует, но так, чтобы тотально и повсеместно, то вовсе и нет. Иначе зачем, к примеру, местные власти столь рьяно пытались создавать в этот Новый год истошно праздничное настроение? Прямо с невиданным размахом и явным перебором создавать по всей стране: световые инсталляции в форме медведей и лошадей, от души разукрашенные елки, карусели в огонечках и ледяные скульптуры, гирлянды во множество рядов и катки с горками.
В Москве это дело появилось невиданно рано, прямо с первого ноября появилось, а дальше только разрасталось и множилось. На Новом Арбате в какой-то момент возникли композиции из альпийских елей и рододендронов в бутонах. — До Европы теперь не доедешь на Рождество, вот и привезли Швейцарию сюда…
Приятная женщина поздних средних лет, поставив сумки, как и я, разглядывает это диво дивное. Сосредоточенные люди в оранжевых жилетах, сверяясь с планом на смартфонах, расставляют кадки, прилаживают их так, чтобы было красиво, выстраивают их в сложносочиненные композиции. — Померзнут же… Женщина печально смотрит на бутоны, вздыхает, берет сумки и идет к подземному переходу параллельным со мной курсом. По дороге выясняется, что нам по пути, разговариваемся: — Это ж какие деньжищи… Хотя пусть лучше на это, чем… Обе молча киваем этой нехитрой очевидной мысли, и дальше уже более вольно говорим о том о сем. О том, что все незаметно, но дорожает, особенно платежки за квартиру. О том, что надо держаться за работу, потому что она отвлекает и дает хоть какой-то смысл.
О том, что больше всего давят мысли о будущем детей. — Я в школе работаю, вернее, дорабатываю. Через пару лет на пенсию. Надо просто продержаться, а там дальше проще станет. Можно и еще поработать, зажмурив глаза на все эти новшества в учебниках и программах, а можно нырнуть во внуков. И дальше доживать. Нет, школа у нас в целом хорошая, все всё понимают и не жестят, но вот в соседней маршируют в ногу по полной программе. У них там эти, вернувшиеся…
Тут наши пути расходятся, мы немного заговорщицки киваем друг другу и мимо радостных елок, усыпанных мандаринами, отправляемся вглубь той нашей новой общей реальности, где, даже тихо доживая в личной скорлупе, надо держать ушки на макушке.
Страх И не только потому, что отныне рядом с нами существуют эти вернувшиеся со всем их пугающим приобретенным опытом и непоколебимой уверенностью в собственной правоте, и которых становится заметно больше. Пока еще не так заметно, как в иных городах и поселках, но тоже достаточно. И уже смотришь по сторонам, включив что-то на смартфоне, чтобы проверить, кто рядом, и не взовьется ли этот кто-то синим пламенем, заметив на твоем экране некоего эксперта-“иноагента”, растолковывающего тебе в наушники перспективы национальной экономической политики.
А взвиться могут не только вернувшиеся, но и вполне себе обычные с виду граждане, соседи по вагону метро или автобусу, которые свято уверовали в единственно правильный взгляд на происходящее в стране. Вон, то в одном, то в другом регионе люди попадают под раздачу по доносам от бдительной общественности и профессиональных стукачей. Множится с невероятной скоростью количество оштрафованных и посаженных за неосторожное слово или комментарий в социальных сетях. А порой и за что-то вовсе придуманное.
Бдят и обеспокоенные граждане, и правоохранители, и сотрудники разросшихся надзорных органов, и их добровольные помощники, новые общественники. Вокруг потихоньку разливается пусть еще не страх-страх, но осторожность и настороженность. Внимательно следим за тем, что и кому говорим, а порой и что думаем.
Фото: Антон Великжанин / Коммерсантъ.
Хотя иногда веет и отчетливым страхом, когда на очередной остановке по дороге с работы в поздний автобус вваливается изрядно злоупотребившая пара в хаки и страшных шевронах, с большущими повидавшими жизнь рюкзаками в руках. Оттолкнув замешкавшегося студента в наушниках, шагнувшего было поперек их траектории, они устремляются к моментально освободившимся сиденьям: — Кууууудаааа прееееешь, …, козел! Усаживаются, вольготно развалившись, горделиво оглядывают немногочисленных пассажиров и, достав из рюкзака изрядных размеров флягу, продолжают что-то свое, явно никак не связанное с Новым годом, поочередно праздновать. Потом обращают внимание на иллюминацию, проплывающую за автобусным окном: — Хорошо тут у вас, …! Красиво,б…! Останемся тут, …, на праздники, пожалуй. А может, …, навсегда…
Автобус молчит. Потом опять молчит. И снова отчаянно молчит. Замолкают, пригревшись, и они. Застывают, глядя куда-то вглубь себя и своей истории, и, кажется, задремывают. Но потом вдруг тот, что ближе к окну, вздрагивает, открывает глаза, обводит нас всех неожиданно прозрачным ясным взглядом, взглядом, полным какого-то яростного обещания, и неожиданно и истово крестится на проплывающий за окном собор Живоначальной Троицы: — Не навсегда, так надолго, …, да!
Адаптация
Когда вечереет, особенно заметно, что город приукрашивается не только силами местных в
