Иллюстрация: Петр Саруханов / «Новая газета».
18+. НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ГЕНИСОМ АЛЕКСАНДРОМ АЛЕКСАНДРОВИЧЕМ ИЛИ КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ГЕНИСА АЛЕКСАНДРА АЛЕКСАНДРОВИЧА.
Как бы это изъяснить, Чтоб совсем не рассердить Богомольной важной дуры, Слишком чопорной цензуры? – Александр Пушкин
Нелишние знания уже прожив отмеренный нам Библией срок, я обнаружил, что окружил себя огромным багажом знаний, которые мой друг Борис Парамонов брезгливо зовет «ненужными».
Я и в самом деле могу перечислить детали афинского портика, имена трех дюжин римских императоров и главных персонажей 11 комедий Аристофана. Мне эта коллекция не мешает, ибо избыток оттеняет необходимое орнаментальной бахромой, как абажур — лампочку.
Но помимо занятной и бесполезной эрудиции бывают знания, которые я высокомерно считал атавизмом. К ним относились не просто лишние, а отмершие навыки, как то: умение завязывать пионерский галстук, сдавать пустые бутылки, собирать макулатуру — и читать ее.
Однако попятное движение новейшей истории с нарастающим ускорением тащит нас назад, и, даже не поворачивая головы, мы въезжаем в знакомые окрестности. Я легко узнаю их, несмотря на расстояние размером в океан и полувековой опыт другой жизни. Для этого мне достаточно вернуться к самому началу — в детство, когда мое поколение осваивало необходимое во взрослой жизни искусство сосуществовать с цензурой.
О том, что можно и что нельзя сказать вслух, мы узнавали лишь чуть позже, чем учились говорить. То, что позволено взрослым, например, ругаться, запрещено детям. Но по-настоящему за нас бралась школа, которая либо казалась детским ГУЛАГом, либо, как писал Саша Соколов, служила охранным отделением.
Этот урок оказался бесценным во всей моей советской жизни. Он открыл мне зону цензуры. Она покрывала все, касалась всех и оставалась неописуемой. Запретное нужно было чуять напуганной с детства душой и осторожно, как в тылу врага, обходить стороной.
Цензура привела к эволюционному сдвигу — развитию дополнительного, шестого, чувства. Оно позволяло издалека опознавать запрещенное, чтобы не нарушать границы дозволенного. Пересечь их было легко, потому что они простирались во все стороны и на все дисциплины. Будь то физика, которая знала про Попова, но забывала про Маркони. География, в которой не было места для Израиля, чья узкая карта висела только в домах безнадежных отказников. И грамматика, в которой у слова «партия» было только единственное число.
Нарушения карались немедленно и сурово. Когда брату на работе посоветовали вступить в партию, он спросил «в какую» и остался без работы. Хорошо еще, что запреты слабели по пути вниз, и брат нашел себя в профессии окномоя, как я — в пожарной охране, и мы оба — в разгрузке вагонов.
Писателям было труднее. В отечественной традиции писатели либо страдали от цензоров, либо были ими, как мой любимый Иван Гончаров. Переходя от одного режима к другому, цензура привыкла себя считать необходимой и вечной. Вросшая в самое нутро культуры, она выстраивала ее под себя.
