Хоспис, апрель 2017 года. Фото: Алексей Душутин / «Новая газета».

Вы когда-нибудь были в детском хосписе? Для меня тема детей очень чувствительна. Мой фотопроект шестилетней давности был основан в том числе и на страхе потерять родного ребенка. Впрочем, не менее страшно, когда ребенок умирает внутри взрослого человека. С этих пор он начинает свою взрослую игру — жестокую, беспринципную, с ухмылкой и кулаками. А есть дети, которым не суждено стать взрослыми. Они останутся детьми навсегда, как Питер Пен. Но эти дети получают любовь до последнего дня своей жизни. Дарят ее люди, подобные Лиде Мониаве.

Мое пересечение со сферой паллиативной помощи произошло вскользь, почти по касательной. Один из хосписов Санкт-Петербурга искал фотографа, чтобы исполнить мечту четырнадцатилетнего мальчишки — научиться профессионально фотографировать. Начались встречи — по часу-полтора. Я возвращался из хосписа и душил в себе слезы после общения с Толиком, а он оставался там и жил свою лучшую жизнь. Он жил сегодняшним днем, а я думал о завтрашнем — оттого и было горько и обидно. Он никогда в разговоре не упоминал тему смерти. Его интересовала фотография. «А еще — смешная девчонка в инвалидном кресле. За годы некоторые имена забылись, но, по-моему, ее звали Настей. Девочка была с характером, не могла выбрать между Толиком и другим мальчиком. Толя носил красную клетчатую куртку — такую же, как у меня. «Как интересно совпало, — говорила его мама, смотря на нас, — ваша встреча неслучайна». Я приносил ему книги по фотографии, давал советы по свету, композиции, а он мне рассказывал, что каша с утра была вкуснее, чем обычно, и что Настя наконец-то разрешила ему отвезти ее в коляске к процедурному кабинету. Он и сам был на костылях; как он еще умудрился везти перед собой коляску, не представляю. Толе ампутировали одну ногу выше колена. Я не расспрашивал его об этом. Всё, что я знал, — это то, что у него был рак в угрожающей стадии.

Волонтеры собрали Толику деньги на фотоаппарат и принтер, чтобы парнишка мог печатать снимки. Его мама не могла себе позволить такие траты — она собирала деньги на протез для сына. Несколько раз мы с ним беседовали в переговорной, где стены украшали цветные рисунки, а окно выходило на детскую площадку хосписа. Еще Толик водил меня в другую часть здания в «красный уголок» — место с алтарем, иконами и свечами. Зажгли одну из них, постояли, помолчали. Каждый раз, когда в хосписе кто-то умирал, здесь зажигались свечи и читалась молитва, это я уже узнал после.

На шоу мыльных пузырей, проводимое для подопечных хосписа, Толя не пришел. «Там малышня одна будет, и ко мне тетя приезжает, хочет свозить куда-то погулять», — ответил мне тогда Толик на мое предложение пойти на представление. Толе в этом плане повезло — он не был привязан к хоспису, как другие подопечные. На празднике все веселились, аниматоры выдували огромные мыльные пузыри и помещали внутрь смеющихся детей. Дети были счастливы. Они были рады, что, кроме их родителей, есть люди, которым они небезразличны, которые заботятся о них.

А потом я сдался, сказал себе, что больше не смогу. Перестал приезжать. В то время я тяжело и со скрипом менял одно место работы на другое. С Толиком мы еще некоторое время общались во «ВКонтакте». Последнее фото от мальчика пришло 17 августа 2017 года: кроссовки, висящие на проводе, натянутом над жилыми домами. Черно-белое. На мой вопрос: «Как у тебя с Настей?» — Толик ответил: «Никак». И добавил грустный смайлик в конце. Через несколько месяцев от Толиного психолога Вероники я узнал, что мальчик умер.

Прошло уже больше восьми лет, а…