С некоторых пор будущее представляется, как правило, пугающими картинами. Диапазон их неширок. От «Конармии» Бабеля: «Евреи в жилетках, с поднятыми плечами, стояли у своих порогов, как ободранные птицы. Казаки ходили по дворам, собирали полотенца и ели неспелые сливы». До плюс-минус «Новых робинзонов» Петрушевской: «Поросенка она предложила купить у нее за деньги, за бумажные рубли, и папа в этот вечер рубил и солил мертвого поросенка, который в тряпке был очень похож на ребенка. Глазки с ресничками и тэ дэ».

О возможных изменениях основ государственности рассуждать не мне, не здесь и не сейчас; я сугубо о той прозаической жизни, которую мы живем день за днем. Инструментов и методик предвидения — даже если, как в нашем случае, Аннушка масло уже разлила — не так много. Сны разве.

Рушилась Берлинская стена, с купола Сенатского дворца московского Кремля спускали красный флаг СССР, падали башни-близнецы, заканчивалась российская СВО… «Мир больше не будет прежним», — писали всякий раз. И мир, меняясь, в основе оставался все тем же. А потом точно тихий ветер подул. И что-то пощелкивало. И все. Все стихло и повалилось. В зарослях окисляются конструкции, шлаковые валы оседают и в них видны одуванчики. Черноземы побелели. Угли сгорели добела. Холмы и горы обратились в пыль. Железо порыжело. Товарняки расцепились. На бывших пашнях и промзонах дети собирают грибы. Мужики на Севере. Или бродят тенями.

Кто-то полагает: Божий гнев. Другие, напротив: Бог наконец нас простил, сняв с нас проклятие труда. Кто-то видит: праздник кончился, и война кончилась, и любовь, и ненависть кончились, будни и отдохновение. Ничего в видимом мире не делается. Но что-то пока невидимое вершится.

Что же? «А вот что, — вопрошал и сам себе отвечал из приемника голос по-русски, но с акцентом, вероятно, очередной миссионер. — Землепашцы остались без земли и без плугов, мастеровые — без промышленных печей и заводов, банкиры и воры — без денег, убийцы — без жажды и страсти, цари — без царств. Так что ж. Пашни и не ждут плуга, деревья — топора, реки — запруд. И деньги не ждут кражи, они сами по себе. Вот и тебе о себе бы печься. И не об этом же они мечтали, и сны не об этом видели, банкирам и ворам не деньги снились, и землепашцам не плуг. Людям о людях надо думать. И — благодаренье богу, все отнявшему».

«Одно не отнять, — говорил голос. — Христианской души. Она остается после всего. Жить прежней жизнью люди больше не могут, они уходят от ее устроения, от ее цирков, ее театров, ее лобных мест, отказываются даже впитывать этот ее прекрасный с виду и губительный в сути своей дух. Оставшись без плуга, люди лишились возможности лгать. И братам и сестрам лгать, и себе самим».

В чем-то этот голос из приемника прав. Хлеб растет сам, люди, что пташки или рыбы, не работают, но сыты (и некоторые даже упороты). Всем перечисляют на счета «ренту». Как будто другой свет. Но тоже белый. Тоже, наверно, божий.

С чего все тут начало отмирать, ветшать, валиться? С китайцев? Со схватки катехона с сатаной, как это называли? С предшествующих пожаров? Но все это было следствием — не причиной. С предшествующего пожарам воровства, что более смахивало на контрибуции с оккупированной страны? „ Насыпи, ржавчина, остовы, брошенные железнодорожные тупики, пути, по которым кружили, и вот сорвало мимо, сошли с рельсов, те зарастают чем-то вроде травы серого, трупного цвета.

На встречке, на грузовике «Хлеб» первая буква — стилизованная свастика. Хлам и мусор, и пыль ровно покрывают пространства. Вбитые и лишь подготовленные к тому, но напрасно, бетонные сваи. Поля свай. Как крестов, только перекладины лежат на земле.

Между заводских труб обосновались склады и базы с контрафактом, конфискатом и всем тем китайским барахлом, что исподволь подменило устои прежней жизни. Циничный оппортунизм, небрежение потребительскими радостями, предательство их, беспринципность — никакие бренды и лейблы уже не значат ничего — вся эта новая этика, новые небо и земля начались именно с китайцев. Они первыми стали делать вещи дешевыми, несовершенными и недолговечными. Все эти тряпки, ботинки, электронику, потом машины, мебель, потом и дома. Ну а зачем платить за эту туфту хоть и небольшие, но деньги? Зачем иметь это в собственности, если оно развалится через год-два-три? Сгорит во вдруг участившихся пожарах? Вещи, дома, машины все больше брали в аренду, меняя через год-два на новые — в той же аренде, по подписке в китайских смартфонах, потом в сиюминутной аренде.

Частную собственность почти победили. Вещизм и мещанство повергли. Новый социализм воссиял. „ Последние опять стали первыми, поскольку первые опять пропали. Только радости нет снова. Всё — снова криво.

Каждому, кто готов был вступить в будущее, доставалось действительно по потребностям, и от каждого бралось по способностям. Таковая требовалась одна, она же стала безусловной ценностью: предсказуемость. Подписки на вещи. Ты все мог получить на время едва не бесплатно, никуда не ходить и ни с кем не встречаться, но оформив на сайте трех-четырех далеких отсюда корпораций автоплатеж из твоей подтвержденной ренты, покрывающий износ, подписавшись на обновления и обязавшись поменять на новую модель этого же с доплатой и страховкой.

С окончанием консьюмеризма, умалением вещей упростились и отношения людей. Установки на семью, как в телерекламе сока, ушли, как и сама телереклама, как и мода, понты и все, с ними связанное, — все это было оборотной стороной банков, а они теперь отсюда выпиливались: в кредитах отныне не нуждались ни квелые потребители, ни краснокнижные производители, больше никто свою жизнь и затраты на нее в будущее не переносил, жили сейчас.Китайцы хитрые: все, что шло от них, не выглядело как сопротивление, но что же это, как не оно, покушение на основы, вызов новых-старых демонов забивания болта на все сущее. Главное — начать. И китайцы же вовсе не впаривали это, все само собой. Прежде само собой было потребление как не в себя, теперь вот это.

Когда-то китайцы, окружив сибирские города своими теплицами с помидорами, цехами, бараками, ставили ветряки. Их китайцам хватало, чтобы всех вокруг кормить и одевать. „ Аборигены с их крупнейшими в мире теплоэлектроцентралями и гидростанциями, но уже давно не производившие ничего, кроме вторсырья, угрюмо наблюдали, молчали. Ждали. Автобуса? Подальше отсюда? Однако исчезли сами китайцы. Как сознание под наркозом. Как и было предсказано. Однажды снялись и ушли. Ничего не сказав — вот что гнетет. Ушли, как прежде многие другие, но китайцы-то здесь были долго, столько же, сколько и русские. Теперь, наоборот, отсюда в Китай и Монголию уезжают аборигены — на учебу и на работу. А тут вроде сейчас северные корейцы. Китайцы странно ушли — когда все стало уже так, как им требовалось, все по их разумению, как будто они приходили не за работой и деньгами, а с глобальной миссией, местными еще до конца не осознанной.

Ну а как? Ты не видишь? Опусти стекло для точности. Что ты поймешь в этом выцветшем, осыпающемся пейзаже? Прежде мягкая земля, что поедала трупы и рожала, прежде почва, гумус — теперь тлен. Прежде твердь, опора — отныне просто лежит. Несуществующая больше, выбитая, дефолтированная, из нее торчат выплавленные из ее руд штыри, арматура, трубки, трубы. Как из пораженного юрского гиганта торчит все то, чем его поразили попаданцы… Обнажились какие-то спекшиеся корки. Под ними уже ничего не шевелится, не клокочет огонь. А над ними то ли мелкие блеклые рудералы — нечто среднее между сорняками и забором, травой и мусором, то ли шевелятся залежи пыли. Нет, пыль еще метут, город отряхивают, обмывают, но это не помогает. Его засыпает так, будто он умер.

Что мы пропустили? Когда и как мы на Луне очутились? Снова пустыня на десятилетия — как так у нас получается?! Нет, ну давайте, растолкуйте: как так можно — как мы умудряемся вляпываться в одно и то же? Как так случилось, что жили зря, упахивались — и всё в топку? Гигаватты энергии, термоядерные выбросы внутренней секреции, сломанные судьбы миллионов, энтузиазм и воодушевление других миллионов, котлованы с закопанными телами, а теперь, в конце, подводя итог всему, — фотки в запрещенных мессенджерах со Змеиной горы от удирающих отсюда детей. Что дети — даже китайцы смылись.

Есть небольшая страта работников крупных корпораций: совсем другая жизнь, отдельный