В Гостином дворе по осенней традиции проходит ММКЯ — ежегодная Московская книжная ярмарка. О четырех новинках, которые можно приобрести на ней, — речь сегодня. Классика постколониальной литературы, размышления французского историка о своей науке как ремесле и искусстве, первая художественная биография Джотто по-русски — японское фотоателье как проводник между мирами. Все эти книги не только прекрасно читаются, но и помогают замедлиться и подумать. А что может быть лучше в начале осени?

Переоценить вклад, который внесла Новайолет Булавайо в постколониальную литературу, почти невозможно. Написанная по-английски, книга со всей беспощадностью обнажает тупик, куда пришел западный мир в своих отношениях с Африкой, — а главное, способы говорить об этом. Почти любой взгляд на Африку по-прежнему будет колониальным. С одинаковым интересом, как в музее, мы смотрим и на народные обычаи, и на экзотику масок, и на трансформацию политических режимов. Выражаясь словами Сьюзан Зонтаг, мы смотрим на чужие страдания. И вряд ли это воспитывает в нас какие-то хорошие чувства.

В центре романа — судьба десятилетней девочки Дарлинг. Эту историю рассказывает как бы она сама: о жизни в Зимбабве и попытке начать что-то новое в США (место, где она живет, — отмечу мастерство переводчика — называется «Дестройдмичиген»). Конечно, здесь есть то, что нам уже давно кажется стереотипами об Африке: Болезнь (с большой буквы, то есть СПИД), бедность, многодетность, неграмотность, политическая нестабильность, карго-культ в виде западных «даров» (и обратная его сторона: фотографии детей, за которые можно получить престижную премию). В общем, всё то, что можно называть частью колониального наследия. Ну еще и христианство, ставшее одно из многочисленных местных религий.

И как тут не подумать об эмиграции в США, и правда, кажущейся лучшим выходом. Штука в том, однако, что кроме расстояния (и расставания с родной страной) след исторической травмы будет тянуться куда угодно. В США есть «свои» темнокожие — афроамериканцы — со своей собственной болью. И африканцам встроиться в новую жизнь очень трудно. Хотя героине, кажется, это и удалось.

И последнее. Все-таки перед нами в своем роде утопия. Потому что настоящая Дарлинг никогда бы не создала такой уникальный автофикшн о себе — какой написала о ней прекрасная писательница Новайолет Булавайо.

Эта книга тоже начинается с размышления о картине. На сей раз — «Три философа» великого и таинственного Джорджоне. Их интерпретировали как представителей трех разных философских традиций — или трех эпох — в истории философии. Но для автора всё это служит поводом размышлять о границах между периодами истории и историческими регионами: в свое время великий французский историк Жак Ле Гофф в немного провокативной форме задал вопрос «Надо ли резать историю на куски?» Причем это относилась не только к хронологии, но и к территориальному признаку, по которому ученые кромсали историю.

Патрик Бушрон пытается найти золотую середину между двумя подходами — несколько упрощая, их можно обозначить как тотализирующий и индивидуализирующий. Названия говорят сами за себя: первый ищет общее, второй — отличие, законы — или исключения, что-то общечеловеческое — или что-то уникальное, собирающееся в систему ценностей.

Французский историк реконструирует один настоящий казус, также связанный с Франциском Ассизским, но самое интересное все же не это. На протяжении многих веков Европа существовала как пространство живого культурного трансфера, посредниками в котором часто выступали арабы и евреи. Осознание Европы «центром мира» пришло гораздо позже, когда сами европейцы попытались понять, за счет чего эта часть света «возвысилась». Упрощенно говоря, примерно так и родились нарративы национальных историй, вслед за которыми последовал и этнический национализм.

Географ XIII века полагался на свой личный опыт в гораздо большей мере, чем на карты, — в отличие от Христофора Колумба — и, так сказать, не потерял способности удивляться и верить тому, что видел собственными глазами. А вот первооткрыватель Америки, наоборот, рассчитывал только на карты — и совершил великую ошибку. Никакой «морали» в привычном смысле небольшая, но крайне интересная и прекрасно переведенная книжка Патрика Бушара не несет. Разве только вывод о том, что историк должен быть особенно внимателен к себе и к своей науке.

Перед нами первая художественная биография Джотто на русском языке — и это уже событие. Но это еще и биография эпохи, и людей рядом с Джотто. Среди них Франциск Ассизский, уже ставший к тому времени легендой, «суровый Дант» и учитель художника — великий Чимабуэ. Все вместе они представляют действительно что-то вроде уникального поколения, предопределившего Возрождение.

Скажу сразу, что автор в лучшем смысле играет с читателями. И он, и мы знаем, чем было Возрождение и каким путем оно шло. Однако все равно остается своего рода недоговоренность: вдруг кто-то другой, а не Джотто, мог изменить историю европейской живописи, культуры, а в конце концов, и цивилизации. Эта сцепка гораздо крепче, чем кажется: мог бы кто-то написать так гениально другого святого, а не Франциска Ассизского? Мог бы Данте попытаться привлечь в свои ряды другого художника, а вслед за тем упомянуть о нем в «Божественной комедии»? Это отнюдь не праздное любопытство, ведь все трое были глубочайше верующими и не могли не размышлять о соотношении свободы и необходимости.

Умирая, человек попадает в таинственное фотоателье, где ему предлагают выбрать одну фотографию из каждого года его или ее жизни. И вставить снимок в волшебный фонарь, который человек увидит перед смертью. Кроме того, есть и возможность вернуться в тот самый момент, когда щелкнул затвор фотоаппарата — чтобы что-то изменить. Всё по-японски трепетно, прекрасно — и немного грустно. Но что же стоит за этим красивым образом? Фотографии всё еще остаются самым главным фиксатором воспоминаний XX века. И понятно, что если и возвращаться в прошлое, то только через них.

Это книжка, которая сложнее, чем кажется. Умирая, человек попадает в таинственное фотоателье, где ему предлагают выбрать одну фотографию из каждого года его или ее жизни. И вставить снимок в волшебный фонарь, который человек увидит перед смертью. Кроме того, есть и возможность вернуться в тот самый момент, когда щелкнул затвор фотоаппарата — чтобы что-то изменить. Почему, уже зная о том, что в ближайшее время умрет, человек все равно будет пытаться найти лучшее воспоминание в своей жизни? Это своего рода прекрасный, хотя и обреченный эскапизм? Или признание тяжести нашей собственной эпохи, раз мы стараемся искать хорошее в прошлом? Уже один тот факт, что эта книга наталкивает на такие размышления, говорит о многом.