Фото: Евгений Павленко / Коммерсантъ.
(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ БУСЫГИНОЙ ИРИНОЙ МАРКОВНОЙ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА БУСЫГИНОЙ ИРИНЫ МАРКОВНЫ.
В первой части этой статьи мы утверждали, что главный конкурент демократизации после Путина — не возврат к путинизму, а обещание «нормальной автократии»: менее агрессивной, более рациональной, привлекательной для широкой коалиции элит, общества и внешних партнеров. Коалиция в ее поддержку шире, чем коалиция в поддержку демократизации. И именно с этим сценарием, а не с путинизмом, придется спорить тем, кто отстаивает демократическую нормализацию. Но возможна ли такая «нормальная автократия» в России?
Главное возражение состоит в том, что российская политическая среда не обеспечивает достоверных способов «связать руки» новому лидеру. Без таких ограничителей модернизированная автократия рискует оказаться короткой передышкой между двумя версиями персонализма. Какие ограничители власти могут работать в российских условиях не как декларация, а как реальные механизмы — этому посвящена вторая часть.
У такого проекта есть проблема, однако она заключается не в самой возможности построения «нормальной» автократии. Сравнительный опыт показывает, что авторитарные и полудемократические режимы вовсе не обязательно ведут себя как Россия. Китай, Казахстан, Вьетнам, Малайзия и многие другие страны не являются либеральными демократиями, но они не превращают милитаризированную внешнюю политику в главный источник внутренней легитимности.
Поэтому нельзя автоматически выводить из идущих боевых действий общий тезис о невозможности авторитарной нормализации. Проблема состоит в другом: могут ли в России возникнуть достаточно надежные ограничения власти? Способна ли автократия ограничить собственного лидера через коллективное руководство, автономные экономические институты, защищенные правила собственности, более самостоятельные регионы, профессиональную бюрократию и запрет на использование войны как инструмента внутренней легитимации? Иными словами, может ли она стать институционализированной автократией?
Именно здесь аргумент Яковлева и его соавторов требует уточнения. Он убедителен не как утверждение, что демократия — единственный возможный способ экономической нормализации. Большая часть экономических мер, которые предлагают авторы, может быть проведена и сверху. Значимость позиции авторов в другом: в российских условиях авторитарная нормализация будет постоянно сталкиваться с проблемой достоверных гарантий (обязательств). Если правящая партия слаба, суды зависимы, парламент декоративен, регионы финансово подчинены центру, а силовой аппарат сохраняет право определять границы допустимой политики, то умеренность нового лидера остается личным качеством, а не свойством системы.
Умеренный авторитарный лидер может обещать не начинать новых военных действий, не проводить новый передел собственности, не разрушать бизнес, не подавлять регионы, не превращать страну в мобилизационную экономику. Но если его власть не ограничена реальными механизмами сдерживания, все эти обещания остаются политическими намерениями, а не устойчивыми правилами.
Иными словами, „ умеренность лидера ничем не защищена от того, что он сам или его преемник со временем сменят курс. Здесь, однако, важно избежать методологической ошибки, которая часто остается незамеченной в дискуссиях о надежности политических ограничителей.
Когда сравнивают демократию и авторитаризм, демократию нередко оценивают по ее структурной логике: выборы в принципе должны обеспечивать сменяемость власти. Авторитаризм же оценивают по его эмпирической истории: в Китае Си Цзиньпин за одно десятилетие демонтировал коллективное руководство, которое складывалось тридцать лет.
Это не вполне симметричное сравнение. Если применить эмпирический критерий к демократиям, картина станет менее однозначной: десятки демократий за последние сто лет сваливались в авторитаризм через избранного лидера, и этот процесс продолжается — от Венесуэлы до Сальвадора, а в каком-то смысле и США последних лет. Так что полных гарантий не дает ни одно политическое устройство.
Поэтому правильный вопрос — не «как сделать ограничения власти вечными», а как продлить горизонт их надежной работы и снизить вероятность срыва в наиболее опасные сценарии. Тридцать лет коллективного руководства в Китае — это серьезный результат, особенно если измерять его той же линейкой, что и неудачные демократические транзиты последних десятилетий.
Фото: Дмитрий Духанин / Коммерсантъ.
Это меняет постановку основного вопроса. В реальности выбор может оказаться между двумя рискованными стратегиями, у которых разные профили риска и разные временные горизонты вероятного срыва.
Первая стратегия — модернизация существующей автократической модели: отказ от военных действий, снижение роли силового произвола, восстановление профессионального управления, защита собственности, частичная децентрализация и более предсказуемая внешняя политика. Вторая стратегия — попытка демократизации, которая в долгосрочной перспективе может обеспечить более прочные ограничения власти, но в ближайшие годы будет связана с высоким риском слабости государства, социальной фрустрации, конфликта вокруг собственности — и, как следствие, запроса на нового сильного лидера.
Сторонники демократической нормализации должны сравнивать свою программу не с действующим режимом и не с «северокорейским сценарием», а с более сильным конкурентом — проектом умеренной авторитарной модернизации. Такой проект может оказаться более понятным для элит, менее пугающим для общества и более удобным для внешних акторов, если он обещает главное: прекращение войны, снижение угрозы со стороны России и восстановление минимальной предсказуемости.
Главный вопрос, таким образом, состоит не в том, может ли постпутинская Россия сразу стать демократией. В обозримые сроки — вероятно, нет.
И не в том, может ли новый авторитарный лидер провести часть необходимых экономических реформ. Безусловно, может. Более того, „ именно умеренная авторитарная нормализация может оказаться наиболее вероятным и коалиционно сильным сценарием первых постпутинских лет.
Если этот сценарий действительно наиболее вероятен, главный практический вопрос состоит в том, какие ограничители власти превращают модернизированную автократию в институционализированную, а не оставляют ее фасадом. Их можно условно разделить на три типа.
Первый тип — формально-конституционные ограничители. Это институциональные ограничения, прописанные в конституции и законах: независимые суды, полномочный парламент с реальным контролем над расходами, запрет на участие в войнах без санкции законодателей. На бумаге это самые сильные ограничители. На практике в постпутинской России они вряд ли смогут быстро заработать в полную силу.
Российская судебная и парламентская системы слишком долго деградировали, чтобы профессионально функционировать в первые годы транзита, даже если их перезапустить. Это ограничители на горизонте десятилетий, а не ближайшего политического окна.
Второй тип — коалиционно-элитные ограничители. Это договоренности и практики внутри элиты: коллективное руководство вместо персонализма, разделение функций между президентом и сильным правительством, автономия профильных институтов (Центральный банк, антимонопольный орган, бюджетные органы), элитный пакт с фиксацией взаимных обязательств.
Это ограничители, совместимые с авторитарной формой и потому более реалистичные на коротком горизонте. Они не требуют немедленного высокого доверия общества к институтам, которого пока нет. Исторически такие механизмы давали относительно устойчивые результаты, например, китайский опыт 1980–2010-х годов. Но они требуют рабочего баланса внутри элиты, а такой баланс всегда зависит от конкретной конфигурации власти и может меняться.
Третий тип — внешние и инфраструктурные ограничители. Это форма встроенности страны в глобальные институты и рынки: долгосрочные международные обязательства, зависимость от внешних рынков капитала, доступ к технологиям, прозрачность бюджетной и макроэкономической статистики, открытость границ и информационных потоков. Эти ограничители работают не потому, что внутри страны кто-то надежно охраняет правила, а потому, что нарушение этих правил дорого обходится самому режиму.
Для России такие механизмы могут оказаться особенно важными в первые годы, потому что они меньше зависят от состояния внутренних институтов. Их эффективность будет напрямую зависеть от стратегии Европы и США — насколько быстро они вернутся к нормальному сотрудничеству с Россией.
Вопрос не в том, какой из этих типов «лучше». Вопрос в том, какая комбинация способна продлить горизонт надежного функционирования системы. Опора только на формально-конституционные ограничители при слабых институтах ведет к декларациям без содержания.
Опора только на коалиционно-элитные означает