Прямо сейчас мы можем наблюдать один любопытный феномен. Невероятно быстрое и с тенденцией к ускорению свыкание российского населения с процессами в стиле форс-мажор. По ощущениям, люди свыклись и смирились с проблемой бензина едва ли не в два раза быстрее, чем с потерей нормального доступа в интернет. А с проблемой WB еще быстрее, чем с бензином.

Этому феномену можно найти разные имена. Можно вспомнить, как в середине прошлого века известный вождь и «отец народов» провозгласил победный послевоенный тост за то, что он понял как главное народное свойство, — за «терпение» и «доверие к правительству». Или как в начале позапрошлого века первый глубокий русский мыслитель Чаадаев говорил о русской «покорности», вследствие которой народ формировался не из самого себя, но «был создан» государством и правителями.

Русская история делалась из отречения народа от собственной силы в пользу силы верховной власти. По Чаадаеву, из «покорности» и отречения от себя объясняется крепостное право, отсутствие общественных движений и общая несвобода мысли и слова.

В общем, как ни назвать такое: «терпением», «доверием к власти», «отречением в пользу власти» или «покорностью», — явление это совсем не новое, в российском пространстве исторически укорененное, для населения привычное. Хотя в наши дни у просвещенного человека все равно вызывающее удивление. Как говорил в свое время Петр Столыпин: в России за двадцать лет меняется всё, а за двести лет — ничего.

Удивление связано именно с отсутствием перемен. Здесь возникают вопросы от обратного: а что значит для российского населения «не-терпение», «не-доверие» и «не-покорность» к форс-мажорным событиям и обстоятельствам? Как выглядит, как проходит тот период, что предшествует свыканию и принятию?

Что такое российское недовольство?Наши дни показывают, что выглядит это недовольство более чем скромно. Оно больше похоже на недоумение, растерянность и тревогу, чем на критику и сомнение в основах известного порядка. Еще меньше оно похоже на сопротивление. Это скорее некий недовольный, упрекающий вопрос, обращенный к властям: «Ну и когда вы все исправите?»

Скрывается ли за доверием к власти что-то более базовое, субстанциональное? Да, разумеется. С одной стороны, это простейший, естественный страх перед насилием, которое может явить власть в случае замеченного ею недовольства. Доверять такой власти психологически намного комфортнее, чем жить в постоянной тревоге и страхе, думая о возможностях наказания за нелояльность.

С другой стороны, это страх индивида мыслить и действовать на свой «страх и риск». По сути, страх перед собственной свободой. И этот страх — самый базовый.

Возможно ли заменить патологическое доверие к власти на нечто другое? Да, разумеется. На доверие к своей способности создавать картину мира и на способность жить в ней. На доверие к своей субъектности. Но для этого необходимо одно условие. Свою субъектность надо сначала хотя бы почувствовать.