Иллюстрация: Петр Саруханов / «Новая газета».
18+. Настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом интернет-издание «Новая газета» либо касается деятельности иностранного агента интернет-издание «Новая газета».
«Юродивый, вставай, Богу помолимся!» А.С. Пушкин. «Борис Годунов» Феномен юродивого — это, конечно же, не только нечто местное. Это универсальное. Довольно распространенная в социуме роль, на которую всегда находятся исполнители. Общее определение для юродивого может звучать так: индивид с демонстративным и радикальным сарказмом. Сарказм — язвительная смысловая перверсия, где смысл прямо противоположен тому, что сказано или показано. Буквальное значение слов и образов вступает в антагонизм с предметом, о котором ведется речь. Гипербола и контраст с целью выразить максимум критического отношения. Нарушить известный порядок, привести к хаосу. Если ирония может примирять, то сарказм — это про непримиримость. В дословном переводе с греческого — «разрывающий плоть».
Юродивый — это безусловный мастер сарказма, сделавший его основной формой собственного отношения к миру. Он саркастичен не по ситуации, а в целом. По меньшей мере, для него есть такие значимые вопросы жизни, в отношении к которым он саркастичен всегда. Он мастер непримиримости, мастер хаоса. Однако мотивы непримиримости могут быть весьма различны. Диаметрально.
В целом можно говорить о двух основных полярных аспектах явления: юродивый как аскет и юродивый как гедонист. В первом случае мы говорим о человеке, у которого саркастическое отношение к миру — следствие того, что его разум пребывает в каком-то ином, утопическом и трансцендентном мире или находится в поисках этого иного. По отношению к известной и большинством людей разделяемой реальности этот человек выступает в качестве аскета, отвергающего все известное и всеми разделяемое. Но в отличие от отшельника-святого или мизантропа-философа такой аскет не скрывается в безлюдной пустоши, а, напротив, ходит среди людей, говорит с ними и не скрывает своего радикально критического отношения к окружающему. «Юродивому недостаточно просто отвергнуть этот мир, ему важно противостоять ему, бросить миру вызов. Он не просто выходит из обыденной жизни рода, а становится для этой жизни если и не прямо враждебным, то раздражающим и тревожащим элементом — становится «уродом» с точки зрения обыденного, родового восприятия.
В своем вызове «урод-юродивый» видит предназначение, идею. Необходимо не только обращаться «вверх», к утопическому и идеальному, но и «вниз», к земному и повседневному. Зачем? Вероятно, чтобы не позволить земному стать слишком земным. Быть для земного неким трансцендентным раздражителем. Очевидно, именно такую роль трансцендентных раздражителей играли немало философских мужей древности: Гераклит Эфесский, Диоген Синопский, Сократ, которого звали жалящим оводом. Для современников они были и аскетами, и юродивыми. Так же потом будут воспринимать и первых христиан, бродящих по миру со своими проповедями.
Совсем иное дело с юродивым-гедонистом. Он, несомненно, тоже является мастером сарказма и весьма критично относится к устройству мира, но мотив его лежит не в области утопий и высоких идей, а исключительно в области его персональных психологических особенностей или травм. Он мотивируется собственным нарциссизмом. Желанием превосходства над всем, что ему встречается на пути. Это и сподвигает его обесценивать практически всё. Обесценивая, юродивый-гедонист получает свое искомое и главное наслаждение — наслаждение от «позиции сверху», в которой чувствует себя всякий, кто говорит другим: «Ваши жизни и ваши ценности ничтожны!» В саркастическом обращении к миру юродивый-гедонист вполне может вооружаться утопиями, этикой, высокими идеями. И он делает это весьма часто. Более того, он почти всегда остро нуждается в утопиях и идеях, назначает себя их эксклюзивным и доверенным представителем — иначе как обосновать превосходство своей персоны над миллионами других, подобных? Ведь если обнажится настоящая, ничем не прикрытая природа гедониста, то в ней не будет ничего, кроме бездонной и голодной пустоты, которая постоянно жаждет заполнения. Но заполнить ее невозможно. Главное отличие гедониста от аскета — да и в целом от любого идеалиста — в том, что ни с какой идеей у него нет настоящей внутренней связи. Используя лишь оболочку, симулякр, он не понимает сущность идеи, что совершенно очевидно для искушенного наблюдателя. Впрочем, большинство людей тоже весьма далеки от понимания сущностей. Поэтому юродивый-гедонист при наличии обаяния, некоторых навыков и таланта убеждать вполне может получить от большинства желаемое — роль признанного «голоса совести», или «праведника», или «оракула». И тогда слепой поведет за собой слепых, что в человеческой истории случается весьма часто.
Что касается примеров. В русской истории есть два очень известных персонажа, олицетворявших оба полюса юродства и, кроме того, живших в одно время и даже друг с другом неплохо знакомых. Это юродивый-святой Василий Блаженный и юродивый-царь Иван Грозный. В одном из них можно увидеть совершенную поглощенность души и сознания идеей бренности этого мира. Василий Блаженный — это типаж своего рода интуитивного гностика из эпохи раннего христианства, который ощущает в материальном мире одну лишь иллюзорную испорченную субстанцию, не обладающую подлинным бытием. Святой будто охвачен идеей смерти и разрушения, он предчувствует смерть — как в том случае, когда пришедшему заказать новые сапоги человеку говорит с усмешкой, что тот не только не сможет их носить, но даже их не дождется, ибо скоро умрет. Он может даже призывать смерть — как в том случае, когда мелкого вора, прикинувшегося мертвым ради махинации с получением его шубы, делает действительно мертвым, всего лишь прочитав над ним странное и на первый взгляд смешное заклинание-приговор. Василия Блаженного не назвать предвестником света и возрождения — скорее он был предвестником темной, фатальной стороны человеческого бытия. Но определенно он представлял какие-то иные, трансцендентные стороны бытия, и в этом смысле его юродство обладало трансцендентной подлинностью.
Юродство царя Ивана Грозного иного рода. Начать с того, что оно было совершенно намеренным и ситуативным. Русский самодержец практиковал эпатажное самоуничижение в тех случаях, когда желал привлечь к себе особое внимание. Когда желал представить себя не грозным царем, а гонимым, страдающим и кающимся христианином. Почти святым. «Парфений Уродивый» — так он подписывал свои сочинения по духовным вопросам. В самом этом псевдониме уже был немалый сарказм, ибо «Парфений» — по-гречески «девственный». Что радикально противоречило и страстному характеру царя, и его фактической личной истории с восемью женами. Однако назвать Ивана Грозного лишь лицедеем, который время от времени примеряет на себя юродство, будет неверно. Его переходы от царской роли к роли Парфения Уродивого, если поначалу и были преднамеренными и выражали интерес подвести некий духовный авторитет под свою власть, то в процессе перевоплощений он настолько срастался с образом, что и сам, и его подданные уже не сомневались: это поистине юродивый человек. Впрочем, любая роль Грозного, от упоенного своей жестокостью царя-тирана и палача до плачущего и бьющего поклоны до кровавых следов «покаянника», мечтающего стать монахом-чернецом, — проявления одного и того же гедонистического юродства, глобального по масштабам и полубезумного по степени экспрессии. Это не имело за собой ни реальной заботы о царстве, ни реальной христианской заботы о просветлении души. Это был до крайней степени больной нарциссизм слабого и больного самосознания. Как писал историк Николай Карамзин, на богослужении Грозный мог каяться, кричать и проливать слезы о собственных злодеяниях, а сразу по окончании службы ехать на пытки, которыми искренне наслаждался.
Но есть еще одна трактовка того, что значит быть юродивым. Здесь дело вообще не в сарказме и не в непримиримости с устройством мира. Эта трактовка возникает там, где люди — обычные, повседневной своей жизнью живущие люди, воплощающие собой самый расхожий вариант «здравомыслия», — вдруг сталкиваются с индивидом, который думает и говорит не то, к чему все они привыкли. И они никак не могут объяснить себе его мотивы. Если бы такой индивид был медийной фигурой, то всё понятно: он не такой, как все, ради славы и денег. Но совсем непонятно, когда некто живет особенной жизнью не для славы и денег, а исключительно потому, что так он сам изнутри устроен. То он впадает в отрешенную задумчивость посреди будней, то начинает рассказывать о каких-то отвлеченных идеях, то оказывается, что деревь