Фото: AP / TASS.

Они войдут в заячьи ловушки — Если они выйдут с моря, мы встретим их гарпуном. А если пойдут по льду, в обход, они войдут в заячьи ловушки, сказал мне мой друг Питер, охотник на белого медведя из Сиорапалука. Он говорил спокойно, как говорят о ветре или о приливе. В его голосе не было угрозы. Он говорил это так же просто, как говорят: лед поломался, ветер сменился, снегопад продлится неделю.

Заячьи ловушки стоят здесь четыре с половиной тысячи лет. Тот, кто не знает, что это, видит лишь камни. Геометрию. Лабиринты. Тайнопись, оставленную для умных существ, пролетающих над землей. Но ловушка не перестает быть ловушкой, если ты забыл, для чего она сложена.

Здесь, в стране Туле, описанной еще Геродотом, жили люди задолго до того, как землю начали измерять и делить на страны. Люди, пришедшие из Сибири, жили без карт и без имен на картах. Они не знали слова «карта», потому что сама земля была картой. Они договаривались с морем. И пользовались железом, пришедшим с неба, — метеоритом, упавшим сюда 10 тысяч лет назад.

Они были уверены, что в мире других людей нет. И их никто не спешил разубеждать. Пока в 1818 году к их берегу не подошел корабль. Гордые эскимосы решили, что это огромный кит-людоед. Кит выплюнул съеденных им людей, они вышли из его пасти живые и невредимые, и у в руках у них были карты и ружья. А на самом ките был флаг. Для всего этого у эскимосов не было слов.

Главным среди прибывших был человек по имени Джон Росс. Он был тулук — англичанин, как выяснилось потом. Выменяв у эскимосов собачью упряжку, сделанную из кости нарвала, Росс написал в своем дневнике, что открыл новую землю и людей. Он назвал их «арктическими горцами» и посвятил свое открытие британской короне. И было неважно, что на этой земле люди уже жили, охотились и умирали тысячи лет. И у людей было имя. Охотник на белого медведя Питер из Сиорапалука рассказывает про заячьи ловушки, которым четыре тысячи лет. Фото: Галя Моррелл.

— Он просто не понимает, — говорит наша тетя Найяннгуак с острова Диско, послушав речь Трампа в Вашингтоне. „ — Он говорит, что у нас будут торговые центры. Но где вы видели гренландцев, которым нужны торговые центры? Он правда думает, что мы пойдем туда в воскресенье? Я хочу написать ему письмо и пригласить его к себе в гости. Пусть спит в моей кровати. Я посплю на диване. Представь себе: он проснется в четыре утра от воя собак и увидит, как я заканчиваю шить куртку для моего сына и сапоги для внука. А потом я сделаю для него завтрак. Хороший гренландский завтрак. Он спросит: — Ты так рано сходила в магазин? — Нет, моя еда не из магазина. В магазине датская еда. А завтра будет американская? Я не покупаю еду в магазине. Как можно есть еду, если не знаешь, где она жила? Нет. Уж лучше мы будем есть свою нерпу и своего кита. Мы знаем, откуда они пришли.

Найяннгуак, которой исполнилось 75 лет, говорит, что все беды приходят от неведения. Не от злобы. Не от войны. А от незнания. В Гренландии, где все официально христиане, люди по-прежнему молятся Сассума Арнаа — Матери Моря. Одна из самых важных молитв здесь звучит так: «Сассума Аарнаа, Мать Моря, прости нас за наше неведение». Слово «невежество» слишком громкое для Гренландии. Правильнее сказать именно так. Неведение. И говорят не «прости нас», а «прости нас за то, что мы не знали». Сассума Аарнаа слышит только правду. Ни один действующий президент США так и не приехал в Гренландию. Дональд Трамп называет гренландцев замечательными людьми. Но кого из них он знает? Он никогда не был на этом острове, самом большом в мире. И все же уверен, что его надо купить. Или аннексировать. Он называет Гренландию куском льда. В своей речи в Давосе он повторил это шесть раз. Для моей семьи это было чересчур. Он, возможно, не знал, что «кусок льда» — это старое оскорбление.

Фото: Мария Семенова / ТАСС.

Так Гренландию называли некоторые датчане, недовольные тем, что платят блок-гранты этой «кучке бездельников и дармоедов». — Он, наверное, перепутал Гренландию с Антарктидой, — сказал наш дядя Джон Хансен, легендарный гренландский трубадур. — Или, может быть, со Свальбардом? Кусок льда — это место без памяти. Без мертвых. Без имен. Это индустриальный холодильник. В Антарктиде нет предков. Там только временные люди. Они приходят и уходят.

А здесь земля помнит имена. Здесь камни знают шаги. Здесь мертвые смотрят из-под мха. Здесь каждый камень — свидетель. Каждая заячья ловушка — документ. И присутствие людей — старше любого договора.

Работа безумного человека

Гренландия — очень длинная страна. Однажды мой друг Лонни Дюпре обогнул ее целиком — на каяке и на собачьих упряжках. На это у него ушло пять лет. В Гренландии нет дорог. Добраться до родных, живущих в другом поселке, можно либо по льду на собаках, либо по воде на лодке, либо по воздуху. И потому север, юг, восток и запад живут как разные миры.

Недавно в Туну, на востоке, всерьез заговорили о том, чтобы отделиться от Западной Гренландии: и действительно, почему бы нет?

А на севере народ инугхуит — те, кого раньше называли полярными эскимосами, — считают Калааллисут, основной язык Гренландии, иностранным. Не враждебным. Просто чужим.

— Нас всего 57 тысяч, — сказал мне Ларс-Эмиль Йохансен, один из трех отцов гренландской автономии, бывший премьер-министр и председатель парламента. — Мы очень разные. Совсем разные. И все же мы одно целое.

Ларс-Эмиль Йохансен. Фото: ft.dk.

Ларс-Эмиль, которого люди нашего поколения называют революционером и крушителем старых колониальных порядков, родился в 1946 году в маленьком поселке Иллорсуит, где в начале 1930-х жил и рисовал Рокуэлл Кент. Ларс-Эмиль вспоминает, что мужчины Иллорсуита по очереди собирались убить Кинти за все его бесконечные безобразия, но в итоге не убили — пусть живет этот несчастный человек, который крадет наших женщин из-за своего одиночества. Иллорсуит, где я провела свои лучшие годы в Гренландии, был смыт в 2017 году волной цунами — здесь тоже бывают землетрясения. Старые дома ушли в море. А фундамент дома Кента, где когда-то проходили знаменитые вечеринки, стал грудой камней.

— И все потому, что мы — остров, — с удовлетворением сказал мне Ларс-Эмиль. И действительно, Аляска, Нунавут, Чукотка — это материк. Материк тянет за собой. Материк поглощает и переваривает. Почти везде, кроме Гренландии, исчезли язык, собачья упряжка и охота с гарпуном.

Остров — защищает. И Гренландия — это естественная крепость. И она оставалась неприступной столетиями. Многих этот остров манил, многие пытались овладеть им. Викинги распахивали поля. Их очертания до сих пор видны из фьордов Нуука. Но когда прекратились поставки дерева с материка во время долгой войны, они остались одни. У них было время научиться жить без дерева. Но они не захотели. Или не смогли. И исчезли.

— Наши предки шли к этому острову тысячелетиями, — сказала мне моя старая подруга Наварана К’авигак, правнучка Килларсуака — шамана и авантюриста, возглавившего последнюю миграцию из Канады в Гренландию. Она сама повторила этот путь в 2012 году. И об этом был снят замечательный фильм «Точка исчезновения». На протяжении тысячелетий люди шли сюда без карт и компасов. Через дрейфующие льды, в полной темноте, с младенцами на руках. Ученые спорят до сих пор — зачем.

Нуук. Жители вышли на протест против Трампа и его планов на захват их острова. Фото: AP / TASS.

Мой покойный муж, полярный исследователь Оле Йорген Хаммекен, знал ответ. Они шли, потому что верили: это их земля обетованная. Иначе они остались бы там, где больше зелени и зверя. По дороге на них нападали индейцы, и им приходилось уходить все дальше на север, во льды, в длинную полярную ночь. Они уходили от стычек, от конфликтов. Резня, убийство, война — в Арктике это непозволительная роскошь. Неслучайно здесь до недавного времени не было слова «война».

Пятнадцать лет назад, когда еще были живы старики в Сиорапалуке, я как-то попыталась объяснить им концепт обезличенной войны.

„ Они не могли понять: а как вообще можно убить кого-то, кого ты никогда не видел в жизни, чье имя ты не знаешь и с кем ты никогда не имел персональной вражды? Убить за что? Ради чего?

Новое слово, это новояз, — война — появилось недавно. И досл