Он создавал радость из любых проявлений жизни и сам был этой радостью. Его карнавальный дар был пушкинским: противостоял унылому таксидермизму.

Этот материал вышел в специальной вкладке номера 17 «Новая газета. Журнал».

Михаил Ширвиндт Летний человек С Игорем меня познакомил режиссер Роман Козак, учившийся на два курса раньше него. В то время — в 1986–1987 годах — начинался новый мир: гласность, перестройка… Нам казалось, что можно все.

И, как отражение этого «можно все», в модном тогда театре-студии «Человек» появились два знаковых спектакля.

Михаил Мокеев поставил «Эмигрантов» Славомира Мрожека, а Роман Козак — «Чинзано», основанный на пьесе Людмилы Петрушевской.

Козаку удалось создать спектакль-бестселлер. Почти нулевые декорации и три молодых мхатовца на сцене — Григорий Мануков, Игорь Золотовицкий, Сергей Земцов.

У ребят в то время была кличка «клоуны», и они ей полностью соответствовали.

Пьеса Петрушевской «День рождения Смирновой» — первоисточник «Чинзано» — если ее играть строго по тексту, шла бы примерно минут 25. А спектакль Козака растягивался на полтора часа. И держался в первую очередь на очень талантливом физическом действе.

С одной стороны, абсолютная достоверность в персонажах и диалогах, а с другой — высококлассная клоунада. И это сочетание производило в зале совершенный фурор.

Причем не только в российском: „ пацаны без роду без племени, без яркой театральной биографии изъездили с этим спектаклем весь мир вдоль и поперек. В одной только Аргентине были, кажется, раза три.

И все окружение завидовало им черной завистью. У меня до сих пор где-то валяется брелок с надписью «Английский дружок» — сувенир, привезенный друзьями из Лондона. Вот так они, клоуны, издевались надо мной! А ведь я знал, что они не просто играют спектакли!

По задумке, на протяжении всего действия герои распивают на сцене вермут. Поэтому на гастролях в райдере у них был обязательный пункт: шесть бутылок «Чинзано».

Но до спектакля они преспокойно сливали драгоценный напиток в трехлитровую банку, а в бутылки наливали чай. Ну и сами понимаете, чем занимались все вечера напролет.

Однажды на моих глазах с этой банкой произошла трагедия. Так совпало, что я оказался параллельно с ними в Париже, и банкет организовали у меня в номере.

Кто-то из нас случайно опрокинул «слив» на кровать. Ужасно было обидно.

Спустя годы, когда спектакль «отгремел», Гриша Мануков уехал во Францию, с Сережей Земцовым мы общались не очень плотно, но вот Саша Феклистов, Дима Брусникин, Рома Козак и Игорек Золотовицкий остались одной сплоченной компанией.

Моей компанией.

Почти 45 лет встреч, посиделок, постоянного общения, завязанного на юморе, бесконечных подколах и в общем даже издевательствах друг над другом.

Классическая мизансцена: собирались за столом человек семь-восемь опытных бойцов, и моментально начинался огонь из метких шуток и сиюминутных реприз.

Это была «стрельба на поражение»: если кто-то новый записывался в наш «кружок» и не успевал рта открыть — убивали сразу наповал.

Михаил Ширвиндт и Игорь Золотовицкий.

В какой-то момент родилась традиция новогодних доедалок 1 января дома у Дениса Евстигнеева. Поначалу собралось человек восемь: Игорь, естественно, Рома Козак, тогда еще адекватный Володя Машков… Прикатили все со своей едой и сразу же затеяли конкурс — каждый должен был представить свое блюдо, как самое выдающееся и неповторимое.

А я в тот раз встречал Новый год с родителями в компании Марка Захарова. И единственное, что мне удалось добыть с праздничного стола — нетронутую сырную замазку с чесноком, которую делала Нина Тихоновна, жена Захарова. Я дал ей гордое имя «мазь», и надо сказать, что у моей «мази» сложилась выдающаяся творческая судьба.

Мы так увлеклись нашими безумными доедалками, что сам Новый год как-то отошел на второй план — все готовили блюда и номера загодя, репетировали, волновались.

Постепенно доедалки превратились в социальный феномен, и «желтые» журналы бились за право получить с них фотографии.

И Игорь, безусловно, на них блистал. Он вообще, как никто, умел держать аудиторию. Соревновался разве что с Ваней Ургантом.

Этих двоих природа наградила по-настоящему быстрым и острым умом, а еще — мгновенной реакцией. Однажды во время юбилея Школы-студии МХАТ, который вел Игорь, включили долгое видеопоздравление от театра «Сатирикон».

Ролик запустили, а звук не пошел. И Игорь с ходу, не готовясь ни секунды, озвучил его так, что люди падали с кресел от смеха. Но корпоративы, к слову, он вести отказывался.

На подобных мероприятиях определенный контингент, а ему нужны были «свои».

Он создавал атмосферу, но и атмосфера создавала его. Вот эта самая атмосфера с разряженным воздухом 90-х и вынесла его на поверхность. А в нынешнем воздухе, густом и спертом, очень трудно существовать…

Когда Игоря не стало, я написал в соцсетях прощальный пост, и какая-то подписчица заметила: «Вот он умер, и вы все теперь пишете, что были с ним большие друзья. А он про вас вроде ничего и не говорил».

А ведь отчасти она права… Весь МХТ, забитый на прощании с ним битком, до самых люстр, все молодые ребята-студенты, все тетеньки-гардеробщицы, которые лет по семьдесят там работают, — все плакали о нем как о самом родном человеке.

Думаю, каждый, кто общался с Золотовицким хотя бы пять минут, автоматически начинал считать себя его другом. Игорь был воплощением дружбы, он инфицировал дружбой каждого, с кем успевал переброситься парой слов.

И подтверждение этому — сотни скорбящих людей на его похоронах.

Причем именно актеров, режиссеров, операторов — людей из не самой простой и благожелательной индустрии.

В чем его секрет? Думаю, в нем напрочь отсутствовали цинизм и яд. А радушие и добро входили в комнату раньше него.

Помню, я продюсировал фильм Сережи Урсуляка, снятый по пьесе Горького «Дачники», и нам нужно было для проката перевести название на английский язык. Ну вот как сказать по-английски «дачники»? Думали-гадали, и в итоге нашли замечательный вариант: «летние люди». «Блаженный остров» на сцене Et Cetera.

Виктор Рыжаков Наше золото Погружаюсь в закоулки воспаленной памяти, вглядываюсь-вслушиваюсь… вот они… вот до боли знакомые, наполненные особенным светом интонации, жесты, улыбка…

И тут же наполняюсь этим неповторимым обаянием жизни… жизни, теперь уже совсем не поддающейся описанию обычными словами. Как сложить словами то, что могло бы выразить уникальность человека…

Тихо плачу и с этим человеком на экране моего внутреннего видения. Оказывается, что всего, что нас связывало, что нас так притягивало к этому большому во всех отношениях Человеку, так теперь не хватает в нашей привычной повседневной жизни, не хватает, как воды, воздуха, света, тепла.

Его энергия состоит из той обычной нормальной человеческой силы ПРИСУТСТВИЯ, без которой нам уже не обойтись…

Он был — один для всех, его огромного сердца хватало на всех.

И вовсе это не слова, это свершившийся зафиксированный факт. ОН наполнял наши жизни собой, своим вниманием и участием, обаянием и юмором, теплом и сиянием… он нас соединял в какой-то единый, только ему веданный круг.

Теперь огромное количество людей, согретых его дружбой и любовью, обречены на это несправедливое доживание жизни без НЕГО.

События, места, вещи, запахи, звуки, еда, одежда, лица людей… да-да, бесконечная череда человеческих лиц… разного возраста, национальностей и полов, разных культур и образования, с разными голосами и глазами, разными руками и телами… всех этих людей объединяет это… что-то незримое, не поддающееся объяснению… что так крепко вросло в нашу жизнь, закрепилось там и не хочет больше без этого жить!

ЕГО огромное сердце как мощная электростанция ежедневно генерировало тонны любви и тонны простого человеческого тепла, тонны щедро раздаваемой душевной красоты…

Игорь Золотовицкий неисправимый ЧЕЛОВЕКОЛЮБ.

ЕГО способность награждать окружающих своим вниманием и заботой, поддержкой и теплом не только вошла в нашу жизнь, но и качественно изменила ее.

Теперь мы оплакиваем свою жизнь без него…

Как же мы без него…

Удивительно, но он все делал красиво и радостно.

Играл на сцене, говорил, выгуливал собачку Чапу, ел, выпивал, руководил, готовил, угощал (ташкентскими дарами), гордился (талантами