Фото: Екатерина Аболмасова / Коммерсантъ.
Особенно его раздражало то, что его постоянно спрашивали, чем он так раздражен. Дуглас Адамс
Судя по содержанию и тональности высказываний российских публичных персон в последнее время, у них явно все пошло перпендикулярно их некоему внутреннему плану. Несколько не так, как им мечталось, происходит там, где зона боевых действий. Но помимо этого, вроде не прицепишься ни к чему конкретному, чтобы ткнуть пальцем и четко определить, что именно вдруг стало не так и что больше всего порождает образовавшуюся нервозность.
А она более чем очевидна, и три вещи больше других на нее указывают: упорное молчание, когда от тебя ждут высказывания, и внезапная многословность, когда стоило бы взять паузу, шарахание из стороны в сторону с оценками вроде бы проходных событий и общая ноющая интонация всеми преданных и обманутых.
Не только начальства, но и обычные люди к пятому году военных действий прошли длинный путь от первичного шока до того, что все больше начинает походить на отчетливое глухое раздражение. Причем прошли его все, независимо от того, как они в принципе относятся февралю двадцать второго.
Шок Самый первый шок был коротким, но оглушающим. Кто-то рванул на площади протестовать и получать свои пятнадцать суток, кто-то — паковать чемоданы, кто-то — заливать стресс всем, что могло его притушить, а кто-то — учиться плести маскировочные сети. За пару месяцев шок в ком-то угнездился так, что полностью изменил все привычные паттерны жизни, а кого-то отправил в длинный путь по внутренней мобилизации всех, какие имелись тогда в наличии, ресурсов: эмоциональных, интеллектуальных, физических, финансовых.
Первый год качал россиян на качелях от просто ужаса непонимания, что происходит, до ужаса-ужаса частичной мобилизации, с прилагавшимся к ней осознанием, что это все не на день-два, а всерьез и, возможно, надолго. Надолго пришла и постоянная, бесконечная привычка жить в тревоге. Довольно быстро череда событий и принимаемых властью решений приучила всех, что каждый следующий день едва ли будет лучше. С высокой долей вероятности вряд ли он будет таить в себе приятные неожиданности.
Продажи противотревожных препаратов и антидепрессантов поползли вверх, а ожидания того, что все как-то, но разрешится в обозримом будущем, — вниз.
Тогда же участник одной из многочисленных встреч, где уезжающие раздавали книги и мелочи, которые невозможно взять с собой, а остающиеся пытались им и себе объяснить, почему они остаются, сформулировал: «Если нас занесло в такую версию настоящего, придется в нем обустраиваться и жить, как получится, что уж тут делать».
Адаптация Это было верно и для уехавших, и для оставшихся согласных и несогласных. Их взгляды на предложенные обстоятельства жизни могли диаметрально различаться, но всех их объединяло постепенное вхождение в адаптацию к длящемуся существованию без внятных правил и отчетливых перспектив, существованию, похожему на попытку вести машину в ночной пурге без фар и дворников, где в каждый отдельный момент возможно что угодно.
Сколько бы ни хорохорились те, кто вслух и про себя мечтал о «Киеве за три дня», им после того, как стало ясно, что никаких трех дней не будет, тоже пришлось подкручивать свой восторг под реальность, где потенциальные будущие великие «победы» им предлагалось достигать, скидываясь из своих на броники, аптечки и «буханки», а за лишний вопрос, почему так и что дальше, могло тут же прилететь ровно так же, как любому несогласному.
Адаптация проходила у всех по-разному, и это было совершенно естественно. Одним удавалось уговорить себя, что все так или иначе к лучшему, что надо ловить момент и не просто встраиваться в обстоятельства, а попытаться развернуть их в свою пользу: карьерную, финансовую, любую.
Фото: Влад Некрасов / Коммерсантъ.
Другие так же уговаривали себя, что надо просто жить по принципу «улыбаемся и машем»: надо, маршируем в ногу, не надо, переходим на привычный шаг, не выделяемся, не возражаем, соглашаемся, живем обычную жизнь, не отсвечиваем: в конце концов, кто-то должен печь хлеб, доить коров, строить дома, мыть полы, растить детей, изображать общество.
Третьи научились создавать скрытые папки в телефоне, прикрывать экран в общественном транспорте, устанавливать ВПН задолго до того, как это стало «модным», стирать в компьютере лишнее, говорить только тогда, когда знаешь всех в комнате, и работать там, где не надо объяснять, почему ты не будешь скидываться на окопные свечи. При этом первое время почти все пусть и не очень уверенно, но чего-то ждали. Ждали скорее подсознательно и во многом от отсутствия опыта проживания военного времени изнутри, жили пусть слабеющей на глазах, но надеждой на некий внезапный хеппи-энд.
Именно отсюда возникли те ростовские толпы, когда пригожинские танки припарковались около тамошнего цирка. И тем, кто за, и тем, кто против, тогда показалось, что эта его эскапада может все развернуть пусть и к непонятному, но концу всей этой на глазах затягивавшейся эпопеи: «Нет, оно, конечно, страшновато, когда вот такое приключается, но, с другой стороны, это хотя бы какое-то понятное действие, а не бесконечное туда-сюда, это заняли, то сдали, тут наступили, там отступили, и никакой внятной перспективы. Ни у них там, на фронте, ни у нас тут, в жизни».
Женщина среднего возраста говорила это своей собеседнице спокойно и несколько отстраненно, та в ответ кивала, а остальные пассажиры автобуса пусть и не кивали, но и не возражали. Да и что тут возразишь, когда перспектива эта у всей страны явно терялась, размывалась: потенциальное окончание неких «демилитаризации и денацификации» очевидно откладывалось, сроки завершения специальной военной, как тогда стало принято говорить, «сдвигались вправо», и где конец всему этому, с каждым днем становилось все менее понятно.
Месяц сменялся месяцем, обещание каких-то изменений к лучшему — очередными, столь же бесплодными обещаниями, сводки с фронтов слились в единый белый шум, сообщения о прилетах множились, принимаемые один за другим законы и указы постоянно что-то запрещали, экономика начинала потрескивать, цены все более уверенно ползти вверх, а бодрость и экзальтация сторонников всего, что на Z, — вниз.
Апатия Мелькнули было надежды на Трампа, что вот он сейчас все разрулит и закончит, причем увесистые такие надежды, порой на грани восторженной истерики: вот, он звонит, вот, он летит, вот, он обещает! Но от «духа Анкориджа» довольно быстро остались лишь слегка улучшенное знание россиянами географии самого северного американского штата, безумноватые прожекты каких-то мостов и тоннелей и тотальное разочарование. И в Трампе, и в переговорах вообще.
Что естественным образом соскользнуло в конце концов в тотальную, почти физически ощутимую апатию. Причем такую, которую было невозможно не заметить, невозможно не услышать практически у всех. В голосе диктора, читающего новости, в том, как отвечают, не поднимая глаз, студенты на семинарах, в сухой, немного стыдливой скороговорке каких-то важных людей, рассказывающих о «негативном росте» чего-то тут и чего-то там, в том, что стало раз за разом звучать на фокус-группах, да и в обычных, бытовых разговорах:
«Горизонт планирования? Какой горизонт планирования? Мой? Я не очень уверен, что будет сегодня к вечеру. Или завтра. Да и зачем в принципе туда, в этот горизонт думать… Все равно бесполезно загадывать. Все будет как будет, и от меня это совершенно не зависит. Пусть все идет как идет. Так что и нет смысла напрягаться».
В самых разных комбинациях такое звучало практически повсеместно: иногда чуть пободрее, если дело касалось чего-то личного и явно тщательно продуманного, а порой совсем печально, когда совсем юная прекрасная девушка самым лучшим, самым радостным событием в своей молодой жизни бодро объявляла назначение на крошечную, но должность в какой-то районной администрации, а своей мечтой — поскорее уехать из страны, желательно навсегда.
Или когда не менее бодрым голосом решительная дама с георгиевской лентой на сумке рапортовала, что ее волонтерская ячейка помощи фронту собрала что-то там важное, но собрала сильно меньше, чем раньше, и, похоже (тут голос дамы как-то сам собой съехал в тихий минор), никому, кроме нее, все это больше не нужно, да и она сама подумывает, не переключиться ли ей обратно на спасение котиков.
А импозантный мужчина, который поначалу не мог внятно сформулировать, что ему нравится или, наоборот, не нравится в текущей действительности, в конце концов предлагал всем просто говорить, говорить о чем угодно, без оценок и осуждений, поскольку это единственное нормальное, что осталось сегодня в жизни.
Фото: Артем Краснов / Коммерсантъ.
Практически весь прошлый