Сцена из спектакля “Дон Жуан. Суперстар” Петра Шерешевского в МТЮЗе. Фото: Елена Лапина.
Дайте “Оскар” этой богине Премьера спектакля “Дон Жуан. Суперстар” Петра Шерешевского в МТЮЗе. Пьеса Семена Саксеева (Шерешевского) написана не “по мотивам” Мольера или пушкинского “Каменного гостя”, но словно в Зазеркалье всех хрестоматийных бродячих донжуановских текстов: отдельные сцены и цитаты вплавляются в оригинальный нарратив психодрамы, но “отсвечивают” совершенно иначе.
Сорокалетний Иван (Илья Смирнов), благополучный бизнесмен – не бездушный ловелас и не распутник. Но и не дерзкий, творчески одаренный человек, способный на роковую страсть, неотделимую от трагедии. Скорее милейший Бузыкин или балаяновский Макаров в сетях нового времени. Его трагедия – в осознании никчемности существования, эмоциональном опустошении.
Это не просто кризис среднего возраста, но смертельная усталость от жизни, в которой сохранились все внешние приметы, но исчез смысл, каркас, внутреннее наполнение. Он пытается как-то заполнить эту пустоту.
Регулярно навещает родителей, застрявших в прошлом. Среди полок с собраниями сочинений Отец Дмитрия Супонина вспоминает, кем он не стал, Мать (тончайшая работа Елены Левченко) постепенно увязает в деменции. Иван поддерживает морально и материально сестру (София Сливина), которая из последних сил пытается устроить свою судьбу в Сербии.
В третий раз уходит от жены (Мария Луговая) – милейшего психолога, которая, как все психологи, пытается разобраться в потемках чужой души с помощью правильных методичек, но еще шампанского и блинчиков с черной икрой.
Сцена из спектакля “Дон Жуан. Суперстар” Петра Шерешевского в МТЮЗе. Фото: Елена Лапина.
Чтобы расшевелить, одушевить “замершую судьбу”, он придумывает себе юбилей в сорок лет. Плохая примета? Да куда хуже? Он взорвет все приметы, пожмет руку Командору, подключит 360 ватт к своему бессмысленному существованию в “сумрачном лесу” дурным, вышедшим из-под контроля праздником.
Эту маскарадную оперу на музыку, отсылающую к спектаклям Боба Уилсона, ставят два режиссера, избравших Мольера, чтобы Иван почувствовал наконец себя соблазнителем Доном Жуаном. Или просто “почувствовал себя”, например, полежав рядом с пьяницей-философом на дороге в центре Москвы.
По сути, гипертеатр как попытка реанимации… Автор странной и нелепой рок-оперы Ванечка (“Оркестр приватного танца”).
Но Мольера режиссеры “спектакля внутри спектакля” замешивают с попсовым корпоративом со всеми пошлейшими символами: лепестками роз, девушками в алых платьях, танцующим белым медведем и отвязным Феллини Galibri Mavik. “Дайте “Оскар” этой богине!”
Выгоревший в крахе всех иллюзий и замахов молодости ботан в донжуановском жабо пытается отбиться от прислоняющихся к его слабому плечу женщин, разводит искусственные облака руками и готовится пожать руку Командору – вечному образу возмездия.
Но возмездием-Командором окажется гигантский пупс, ножки которого с самого начала спектакля болтаются под колосниками. Возможно, этот тот самый нерожденный ребенок, сердце которого бьется на УЗИ его недавней жены Эли… Актеры прекрасные.
Прежде всего Илья Смирнов в роли неприкаянного, потерявшего безвозвратно рай Ивана-Адама-Жуана: узнаваемый во всех деталях характер воспитанного, неплохо образованного, неплохо зарабатывающего современника, отбывшего с платформы “реальность” в сумрак непрерывного безнадежного одиночества в гостиничном номере. Пассажир без адреса. И пожалуй, лишь “конечная остановка” еще вызывает в нем какое-то любопытство.
Спектакль интересный во вспышках ярких сцен и режиссерских находках Шерешевского. Но вот тут театральные критики хором пишут о том, что четыре часа спектакля пролетают для них незаметно.
Мне этот щедрый хронометраж показался “сильным преувеличением”. Ритм проседает в целом ряде эпизодов, и незаметно исчезающие в антрактах зрители не согласились бы с критиками.
Сцена из спектакля “Дон Жуан. Суперстар” Петра Шерешевского в МТЮЗе. Фото: Елена Лапина.
Сага о Цевловских Кокошники, сарафаны и солнечные очки, фолк-рок и музыка транса. Мелодрама и трагедия, роман воспитания и фантасмагория с мистикой, живые и мертвые, реальные и выдуманные… Театр Сойжин Жамбаловой – чувственный опыт на ощупь.
В РАМТе она сочинила многослойную и многоголосную фантазию по мотивам “Истории одного детства” – автофикшну Елизаветы Водовозовой (урожденной Цевловской), воспитанницы Смольного института.
Спектакль – двухсерийная сага. По сути, два спектакля – в одном. Первая серия – Детство. Дом как потерянный рай большой семьи, в которую пришла холера. Вторая – Отрочество. Смольный институт. Суровая школа взросления.
Но Сойжин в меньшей степени интересует хронология событий, ее спектакль – калейдоскоп мгновений, мозаика ускользающего – навсегда потерянного времени.
Тлен времени, кружева которого превращаются в дыры тонкого мира.
Сцена из спектакля “История одного детства” Сойжин Жамбаловой в РАМТе. Фото: ramt.ru.
Пространство дома как чувствилище. Поэтому и вещественные приметы/предметы утраченного времени символизируют зыбкость самого мира – торчат осколками, обломками памяти: сервант, вываливающийся из стены, кровать без опоры, стол без двух ножек, по которому можно скатываться, как с горки, располовиненное пианино, смычок контрабаса как пила, печь с росчерками.
И гигантская птица, тень которой несчастьем зависла над головами героев. Предметы в мире Жамбаловой всегда вехи памяти, приметы любви. Как гитара, которая превращает танец влюбленных в ритуальное нежное признание.
А когда они расстанутся, пантомима с воображаемой гитарой станет напоминанием о потерянном, но не забытом чувстве. Как танец босых ног – символ близких отношений.
Сцена из спектакля “История одного детства” Сойжин Жамбаловой в РАМТе. Фото: ramt.ru.
Больше о кино Лариса Малюкова ведет телеграм-канал о кино и не только. Подписывайтесь тут.