Можете ли вы вообразить, что здесь когда-нибудь снова будет висеть флаг Азербайджана? — спрашивал один из руководителей Нагорного Карабаха, и сам смеялся над нелепостью такого предположения даже в момент полемики. Это было тридцать лет назад, за его спиной стояла стена, которая раньше, без сомнения, украшалась портретом Ленина, а теперь на ней появились портреты Сахарова и Караджича. Я подумал, что это само по себе символично, но разговор продолжался. Мы вспомнили об Анатолии Лукьянове, одном из последних спасателей Советского Союза, чьим последним предводителем был последний Верховный Совет СССР. Спасение части руководства Союза тогда казалось направленным на урегулирование конфликтов на рубежах уходящих республик, чтобы удержать их порывы или хотя бы осложнить их будущую жизнь своим настойчивым регулированием.
Мой собеседник согласился: мы, конечно, понимали, что нас используют в Москве. Но мы, — он улыбнулся лукаво, — тоже не дураки: мы использовали их… Это стало своего рода формулой. Прошло тридцать лет, и она все еще работает. Из Нагорного Карабаха в Армению уехало более 2,9 тыс. человек, 2023 год. Фото: AP / TASS.
Для обычного сепаратизма, подобно танцу и операции деления, нужны два элемента — тот, кто делит, и тот, кого делят. Для пост-советского сепаратизма требуется третий. Доктрина Лукьянова сработала не везде, настоящему сепаратизму требуются реальные основания. В планах партий встречались, например, направления русскоязычной Латгалии в Латвии, северо-восточной Эстонии и виленского края с польским языком. Однако просто возмущаться и питать обиду к таллинскому шествию с Бронзовым солдатом не то же самое, что реально использовать возможность осуществить то, что некогда было мечтой предков.
Самая чистая форма независимости — это та, которой еще нет, но борьба за нее готова начаться. Это лучшее время для сепаратизма — романтический старт с каталонскими маршами миллионов, с балтийскими живыми цепями от Вильнюса до Таллина. Хотя формально сложно определить, где заканчивается сепаратизм и начинается разрушение империи. Некоторым повезло. У кого-то империя держится до конца — как «большая» и «малая», о чем многие в Грузии думали, возможно, связав Ленина с Караджичем.
Сепаратизм может принять разные формы, но что-то их объединяет. Независимость против свободы. Независимость — это герб, флаг и так далее, — заметил мудрый абхазский музыкант. — А что дальше? Симфонический оркестр!.. Парадокс успешного сепаратизма заключается в том, что достигнутая независимость теряет свой смысл при любом развитии событий. Это история, ей устраивают праздники и увековечивают в памятниках. Но ее нужно продолжать защищать, не признавая сомнений. Независимость есть — и ее нет.
Когда независимость приобретает осознанную форму, появляется необходимость продолжать борьбу за нее. Проект независимости становится все более усложненным, и даже отвержение не признания становится лишь видимой частью изоляции. Здесь остаются те, кто не может уйти, и возвращаются те, кто покидал эти места, ибо кажется, что эта земля как бы заколдована и удерживает их.
В истории удачного сепаратизма наступает момент, когда кажется, что всего добились. Тогда появляется страх потерять все, что уже создано. Сепаратисты ищут поддержку там, где могут найти, даже в России. Итак, выбор стоит между теми, с кем мир все менее желает иметь дело, и частичный романтизм среди них уступает другим ценностям. Все проекты обычно не закрываются. Стокгольмский синдром для сепаратиста это особый вид.