Елена Панфилова.
Услышав где-то в начале 25-го года в случайной беседе словосочетание «будущее после», я, кивнув сама себе, его зафиксировала, причем зафиксировала почти дежурно, с элементом узнавания и легкой небрежности: есть и есть. Потом оно стало встречаться все чаще. То в рабочих разговорах, то в беседах с друзьями, то на фокус-группах, то при общении со студентами. Где-то к середине лета оно вполне уверенно угнездилось в сознании. Стало невозможно о нем не думать.
Первым пришло понимание того, почему случилось то изначальное узнавание: оказывается, расплывчатый образ некоего «будущего после» давным-давно тенью бродил среди моих разрозненных мыслей о будущем. Сначала это было «после» пандемии, потом «после» того, как устаканятся в ту пору новые для меня рабочие планы, плюс еще одно большое несколько абстрактное, но постоянное «после». В феврале 22-го туда же добавилось фундаментальное, тяжелое, многогранное: после ***, после того, как это все закончится, после того, как вернутся дети и друзья, после того, как станет ясно, что вообще происходит.
Только когда случатся все эти «после», можно будет снова начать думать о некоем настоящем будущем, хоть сколько-то похожем на то, которое всегда жило в голове. За четыре с лишним года перечень условий для «после» оброс новыми смыслами, потерями и разрушенными иллюзиями. Некоторые исчезли, чтобы потом появиться снова, а с ними пришли и другие, страшные: после того, как на свободу выйдет друг, и после того, как найдется подруга, о судьбе которой ничего неизвестно.
В какой-то момент в результате довольно мучительных и отрезвляющих размышлений стало понятно, что мое, а скорее всего, и всеобщее «после» будет не только непростым, а чертовски, местами чудовищно сложным. Потому что у каждого из нас оно родится из минимум трех составляющих.
Будущее новых нас Последние семь лет, а особенно последние четыре года изменили каждого из нас. Даже те, кто будет от данного утверждения усердно отмахиваться (а таких уверенных в себе людей, которые никогда не меняются и всегда всё знают заранее, многое множество!), даже они, чуть более честно и трезво присмотревшись, прислушавшись к себе, не смогут не признать, что в сегодняшний день они пришли с теми знаниями об окружающем мире, которых у них просто не могло быть раньше, до того, как внешняя сила в лице государства сначала на долгие месяцы заперла их дома, лишив работы и живого общения, а потом взяла и в один миг сделала их гражданами воюющей страны.
В феврале 22-го года изменились все, даже те, кто яростно кинулся поддерживать все происходящее. Но они с этими своими изменениями пусть разбираются сами, им тоже неизбежно придется это делать. У тех же, кто не принял произошедшее в то страшное утро, изменения произошли резкие и тяжелые, и дальше они только накапливались. Просто подсчитаем: стыд и вина, ужас от бомбежек и смертей, крушение иллюзий и планов, необходимость полностью перестраивать жизнь, отъезды, разлуки, потери дома и работы, страх перед репрессиями за слово и даже малое действие, необходимость жить в молчании и рвать привычные связи, крушение всех тех представлений о добре и зле, на которых держался их внутренний мир.
Это так, навскидку. Краткий список. Да, кто-то прошел через все это чуть легче, а кто-то так до сих пор и не прошел. Последнее, скорее всего, верно для большинства. Полностью и нельзя через это пока пройти, потому что мы все до сих пор живем и с высокой долей вероятности еще довольно долго будем жить на эдакой ничейной полосе между нами прежними и нами будущими, между нами, которые управляли своей жизнью в настоящем и более ли менее уверенно планировали ее далее, и нами, которые ни про сегодня, ни про завтра, ни про вообще что бы то ни было впереди не можем ничего знать наверняка.
Каждый новый день теперь начинается или может начаться новостями и событиями вне нашего контроля, которые снова поставят все с ног на голову, и так по кругу. От этого вырабатываются новые привычки, новый взгляд на окружающий мир. Кто-то обзаводится депрессией и клиническим упадком жизненных сил, кто-то — пофигизмом, кто-то обрастает чешуей хладнокровного цинизма, а у кого-то все это идет комплектом.
Некоторые из нас напрочь отбросили былые установки и ценности, либо разочаровавшись в них, либо понимая, что они никаким образом не могут пригодиться ни сегодня, ни в потенциальном завтра. Другие же отрастили новые воззрения, убеждения, порой весьма перпендикулярные всему, во что верилось в прошлом, и выработали такие правила жизни, которые минимизируют возможность быть снова застигнутыми врасплох новыми внезапно привходящими обстоятельствами. Кто-то же так укрепился, забетонировался в своей изначальной правоте, что с ними порой страшно говорить.
Так или иначе, то, что в «будущее после» мы придем изрядно изменившимися и измененными, представляется сегодня константой. Потому довольно трудно сегодня предсказать, что мы в нем предпочтем делать, какую роль в нем играть и как в принципе на него реагировать.
Вторая, не менее важная константа заключается в том, что „ мы с каждым днем все больше устаем от проживания этой временной ничейной полосы между «как было» и «как будет», и мы точно вывалимся в «будущее после» еще и чудовищно изможденными морально, интеллектуально и — как результат — физически.
Самое то, чтобы бодро и уверенно строить новый дивный мир настоящего будущего: того, в которое мы гипотетически сможем двинуться, только если переживем «будущее после». С другой стороны, многие из нас за это время обзавелись весьма неожиданными выдающимися скиллами выживания, которые вполне могут в нем очень и очень пригодиться.
Будущее другой страны Вернее, не «могут», а точно пригодятся. Ведь вокруг будут страна и люди, которые все эти годы подвергались чудовищному социально-экономическому и ментально-психологическому эксперименту. С одной стороны, практически с каждым, проживавшим тут на февраль 22-го года, в той или иной степени, пусть даже в самой малой, так или иначе происходило все, о чем — выше, а с другой — все мы/они беспрерывно подвергались и продолжаем подвергаться планомерному давлению пропаганды, навязывающей взгляды, убеждения, правила жизни и поведения, которые власти считают единственно верными и соответствующими властным представлениям о прекрасном.
Этим сомнительным прекрасным страну подпитывали давно. Начали потихоньку тестировать в самом начале нулевых, вбрасывая потихоньку споры скрепной самости и особости тут и там, напевая «старые песни о главном». Потом в 2006-м швырнули булыгу «шпионского камня», а за ней на следующий год — бетонную плиту мюнхенской речи, а дальше понеслось: Грузия, «иноагенты», всемирный заговор, Крым, Русский мир, голосование на пеньках, всевластие, февраль. По дороге это все расцветало и напитывалось финансированием и рюшами бурного информационного сопровождения.
Бессмысленные и относительно безобидные «Идущие вместе» сменялись структурированными «Нашими», чтобы превратиться в марширующее строем «Движение первых», «Юнармию» в краповых беретах, а затем и в «Русскую общину» с битами, которая сегодня чувствует себя почти полной хозяйкой жизни и на которую не у каждого правоохранителя найдется управа. Впрочем, эту управу не то чтобы ищут.
Дух «русского величия», подпитавшись военным угаром и прикрученной к нему новой версией патриотизма, вполне вольготно расположился в центре того, что можно с некоторыми оговорками считать нынешним идеологическим мейнстримом.
К нему примыкают незатейливые постулаты и уложения: мы — государство-цивилизация, все, кто не с нами, те против нас, власть сакральна, силовики всесильны, телевизор и пропаганда всегда правы, элиты лояльны, право служит государству, удел граждан — служить, молиться, рожать и молчать, несогласным тут не место, большой бизнес принадлежит кому надо, экономика стоит на нефти и военных рельсах, задача бизнеса — кормить, поить, одевать и не роптать, коррупции — да! (кроме всего, что для фронта).
Весь этот комплект, собственно, и въедет в «будущее после». К нему добавится армия (в прямом смысле) людей, прошедших горнило реальных боевых действий, со всеми неизбежными последствиями: привычкой к насилию, устойчивыми психологическими изменениями, претензией на особое отношение, желанием занять значимое место в социальной и экономической жизни, наплевательскими отношением ко всем правилам гражданского мира. „ А еще эта страна будет чудовищно отставать технологически в тех отраслях, которые про жизнь и развитие, но вполне уверенно себя чувствовать в том, что про смерть и новую инкарнацию луддизма, помноженного на мошенничество.
Плюс наросшие вокруг бесконечные санкции и контрсанкции (точного совокупного числа и содержания которых никто сегодня толком, похоже, не представляет) никуда быстро и полностью не денутся, как бы и когда бы ни наступил любой вариант «после». Потому и нетрудно предположить, что