Бывшая участница Pussy Riot и активистка Рита Флорес (настоящее имя Маргарита Коновалова) заявила 24 августа, что офицеры ФСБ вербовали ее в начале 2023 года. По словам Флорес, силовики угрожали убить ее семью, и под этим давлением она согласилась сотрудничать и собирать информацию о современных художниках и политических активистах, включая членов Pussy Riot. Среди прочего, Флоресу приказали извлекать информацию из уличного художника Филиппензо (Филипп Козлов) и художника-перформера Павела Крисевича и предоставлять информацию о них. Флорес утверждает, что пыталась намекнуть Крисевичу и его жене Елене, что было подготовлено новое уголовное дело против него, и что она сыграла определенную роль в его уезде из России в конце 2025 года. Она сама не смогла покинуть страну до середины августа 2026 года. Meduza спросила Крисевича о его дружбе с Флорес и о том, что изменилось, когда он узнал о ее связях с ФСБ.

“Вы знали, что Рита планировала дать интервью о своем вербовке?
– Это была новость для меня. Даже после моего ухода, Рита и я продолжали общаться, как будто ничего не произошло. Я ничего не знал.
В последнее время она исчезла надолго и перестала отвечать на сообщения. Казалось, что либо что-то случилось, либо она просто вышла из сети на некоторое время – что она недавно делала. Это серьезно меня потрясло – что именно так все и есть.
– До того, как вышло интервью, она вам вообще не проконсультировалась, не спрашивала вашего совета или говорила, что планирует раскрыть что-то вроде этого?
– Нет.
– У вас были подозрения, что что-то не так? Были слухи?
– Ни до самого конца. Я мог понять позицию Риты – что она оставалась в России даже в 2025 году. Ну, не каждый хочет эмигрировать. Мы говорили, встречались лично. Рита говорила, что вообще не хочет уезжать, несмотря на давление. Она заявила, что бросила активизм и хотела спокойной семейной жизни, ребенка, и тому подобное. Я сам оставался в России до 2025 года. Было понимание: если вы держитесь относительно низкого профиля и не толкаете нос, у вас все равно есть возможность жить своей жизнью. Так что мне не казалось ничего подозрительного. Хотя люди и говорили: “Смотри, все это время Рита была в России, это все очень странно”. Мне не казалось это странным – я был в точно такой же позиции [там], прежде чем уехал, даже с постоянными задержаниями. Но Риту я никогда не подозревал.
– Флорес говорит в интервью, что пыталась поссориться с вами, и когда это не сработало, использовала вашу жену, Елену, для этого. По словам Риты, таким образом она пыталась уговорить вас уехать вместе. Как это выглядело с вашей стороны?
– Я не помню, чтобы Рита вообще ссорилась со мной. И моя жена тоже не рассказывала мне, что Рита писала ей что-то подобное. Этот аспект интервью для меня звучит немного странно. Может быть, были намеки на то, что мне стоит уехать, и я просто не уловил то, что Рита считает ссорой. В наших сообщениях не было никакой серьезной информации, даже деталей о перформансе у ракеты. Я лично рассказал Рите об этом, и все сошлось [с ее версией в интервью]. Вы можете представить, какая была роль Риты. Она рассказала своим контролерам, что что-то готовится, хотя не было ясно, где. А затем ее контролеры дополняли все оставшееся неким наблюдением ФСБ, когда я фактически пришел на место.
– Так что вы не помните, чтобы Рита Флорес общалась с вами как-то необычно после вашего освобождения в 2025 году?
– Единственное, что показалось мне подозрительным после публикации интервью Риты, это то, что она продолжала говорить мне, что мне стоит связаться с [Маратом] Гельманом и продавать через него картины на аукционах, и так далее. Я сказал ей, что контактировать с Гельманом, пока я все еще нахожусь в России, опасно и закончится плохо. Но Рита продолжала возвращаться к этому. Учитывая контекст поисков в деле Марата Гельмана в апреле 2025 года, для меня все встало на свои места. Офицеры ФСБ тогда ничего не нашли и оставили меня в покое. Я только что написал Рите и спросил ее – не пыталась ли она как-то подтолкнуть меня к этому? Я подозревал, что она могла делать это нарочно, по приказу своих контролеров, чтобы связать меня с Гельманом. Но теперь, когда она свободна, она отрицает, будто делала что-то подобное. Я буду верить этому, так как у меня сейчас нет другой информации.
В остальном это типичные разговоры среди противников войны в России. В наши дни все в России осторожны, чтобы не раскрывать много. В основном мы говорили о довольно мелких вещах: как у кого дела, как справляются, какие планы. Рита Флорес в Москве.”

Как вы оцениваете то, что сказала Рита? Возможно, она преукрасила части своего рассказа?
– Да, я думаю, что это все одновременно. Здесь есть преувеличение, и есть это [искусственное] веяние от Риты, будто она все понимала, в то время как остальные этого не понимали. Я понял, что нужно уехать из страны только после прямого сообщения от офицеров ФСБ. Каждый раз, когда меня задерживали, я говорил: я остаюсь в России; если вам хочется, чтобы я уехал, просто скажите мне прямо: “Уезжай”. И я уеду. Потому что, очевидно, я не планировал снова оказаться в тюрьме. И Управление по борьбе с экстремизмом, и ФСБ чувствовали, что у них есть эта власть – что я осужденный человек – и знали, что могут оказывать на меня давление.

Смущает вас то, что ваше уезд из России выглядел несколько иначе, чем описывает Рита?
– Я думаю, что она видела это своим образом, и со временем это приняло разные формы в ее памяти. Интервью Риты Флорес не может быть 100% точной исторической записью. Мы, вероятно, никогда настоящим образом не узнаем, как это на самом деле произошло. Прошло уже более шести месяцев [с моего отъезда из России], и для меня это уже какая-то вымышленная реальность. Трудно представить, как это на самом деле было: давление, наблюдение, задержания. Почему-то я уверен [в том], что подсознание Риты спрятало или переработало многое из этого, чтобы она сама не сошла с ума. Что я видел, это то, что меня задержали в Истре у ракеты, и я никому кроме журналистов, которые были со мной тогда, и Рите об этом не рассказывал. Все началось с этой задержки. Может быть, она действительно [сообщила в ФСБ]… Мы все еще не можем полностью доверять ей после такого. Хотя я пытаюсь преодолеть в себе эту стигматизацию.

В предварительных следственных изоляторах и исправительных колониях обычно есть люди, которые сотрудничают с администрацией. В обмен на льготы они информируют о других и подталкивают своих собратьев сидящих к сотрудничеству тоже. Случалось ли вам сталкиваться с такими вещами, когда вы отбывали наказание по делу о хулиганстве?
– Конечно, я видел все это – я [сидел] с этими куртизанками, которые бежали к оперативной части. В каждой камере, в каждом бараке, всегда есть кто-то, кто сотрудничает с администрацией и доносит о всем, что происходит. В исправительной колонии № 5 в Металлострое, в Ленинградской области России, произошел инцидент. Большую часть времени там я не работал, потому что швейный цех, где я начал и научился шить, был закрыт. У нас был также магазин по переработке рыбы. Меня привели к оперативной части. Оперативник сказал: “Вас направляют в мясокомбинат, этот вопрос не обсуждается.” Я сказал ему: “Хорошо, не буду спорить.” Но я не хотел проводить свои последние два месяца на мясокомбинате – я не хотел пахнуть прежде, чем выйти на свободу. Я вернулся в барак и начал рассказывать всем, что если меня пошлют на мясокомбинат, я нарежу себя, у меня аллергия, вот такое. В итоге, из всех, кого занесли в список, меня не послали на мясокомбинат [Крисевич подозревает, что это произошло после того, как другие заключенные доложили администрации колонии о его замечаниях].
После вашего освобождения вы подозревали, что люди вокруг вас тоже могут давать доносы? Пятилетний опыт в колонии сделал вас более осторожным, подозрительным?
– Только по отношению к людям, которых я не знал. Рите и мне известен давний стаж общения. Замечают ли вы, что Рите, слегка говоря, присвоен статус “бабы” [тюремный жаргон для информатора]. Но у меня все еще есть человеческие чувства. Рите пришлось пройти через многое, чтобы выбраться из России, оказаться свободной, рассказать эту историю и пытаться помочь другим людям, которые также вовлечены с ФСБ… Ее не стоит стигматизировать. Нужно сочувствовать человеку. Потому что мы не виноваты в том, что жили в гнилой системе, которая буквально ломает людей для возможности совершения своих будущих преступлений.

Вас удивило, что офицеры ФСБ так заинтересовались арт-сценой – что они посадили туда агентов, что вербовали Риту?
– Черт пойми. Я думаю, что в силовых структурах остались какие-то древние предрассудки. Художник считается лунатиком, человеком, которого не удастся контролировать. Для тех, кто пытается контролировать все, удерживать все в своих руках, художник со странными идеями – главный враг. Возможно, что имеет значение, что [Петр] Верзилов ушел сразу же сражаться на сторон