Бабий Яр. 1944 год. Фото: Ассошиэйтед Пресс.

Сентябрь, в котором сошлись три времени

В сентябре 2026 года рядом оказываются три даты, которые на первый взгляд принадлежат разным календарям: календарю Катастрофы, истории литературы и истории музыки.

19 сентября исполняется 65 лет со дня публикации стихотворения Евгения Евтушенко “Бабий Яр”. 25 сентября – 120 лет со дня рождения Дмитрия Шостаковича. 29 и 30 сентября – 85 лет со времени массового убийства киевских евреев.

Но для советских евреев эти даты давно составляют одну историю: историю уничтожения, принудительного молчания и сопротивления молчанию.

Календарное соседство здесь почти символично. Евтушенко назвал преступление и антисемитизм словами, которые услышала вся страна. Шостакович придал этим словам масштаб публичного реквиема. Их произведения вступили в спор не только с нацистскими палачами, но и с послевоенной политикой, которая признавала гибель безымянных “советских граждан”, одновременно отказываясь произнести, что в конце сентября 1941 года в Бабьем Яру убивали евреев именно за то, что они были евреями.

Эта статья посвящена двум неевреям, которые в решающий момент отказались считать еврейскую боль чужой. Но начинать следует не с них. Память принадлежит прежде всего убитым, спасшимся, свидетелям, родственникам и тем, кто еще до 1961 года пытался сохранить правду. Евтушенко и Шостакович вошли в уже существовавшее пространство памяти. Их историческая роль в том, что они прорвали стену, за которой эта память была заперта, и сделали возвращение к прежнему молчанию невозможным.

Бабий Яр: два дня, ставшие символом “Холокоста пулями”

Немецкие войска заняли Киев 19 сентября 1941 года. Уже через несколько дней по городу были расклеены объявления, приказывавшие всем евреям явиться утром 29 сентября к перекрестку улиц Мельникова и Дегтяревской, взять документы, деньги, ценные вещи и теплую одежду. Формулировки создавали впечатление переселения. Большинство тех, кто оставался в городе, составляли женщины, дети, старики и больные: многие мужчины находились в Красной армии, а часть жителей успела эвакуироваться.

29 и 30 сентября подразделения СС, немецкой полиции и их помощники уничтожили в Бабьем Яру 33 771 еврея. Эта цифра происходит из отчета самих убийц. За сухой точностью документа скрываются семьи, которые шли к месту сбора, еще не зная окончательной цели; отнятые вещи; принудительное раздевание; побои; выстрелы на краю оврага.

За два дня было уничтожено почти всё еврейское население Киева, остававшееся под оккупацией. Бабий Яр стал одним из крупнейших эпизодов массового расстрела евреев в оккупированной Европе. Убийства на этом месте продолжались до 1943 года. Здесь расстреливали оставшихся евреев, ромов, пациентов психиатрической больницы, советских военнопленных, подпольщиков, украинских националистов, заложников и других узников нацистского режима. Общее число жертв Бабьего Яра обычно оценивается приблизительно в 100 000 человек, хотя разные исследования предлагают и иные подсчеты. Называть всех погибших необходимо. Но столь же необходимо сохранять историческую последовательность: акция 29-30 сентября была специально организованным уничтожением евреев Киева, частью нацистского “окончательного решения”.

Именно здесь часто возникает подмена. Можно говорить обо всех группах жертв так, что евреи снова исчезнут в общем числе. Можно, напротив, говорить только о первых двух днях и не видеть последующей истории места. Ответственная память не требует выбора между этими крайностями. Она требует точности: кто был убит, когда, кем и почему. Универсальный смысл Холокоста рождается не из обезличивания жертв, а из признания конкретного преступления против конкретного народа.

После убийства: борьба за право назвать убитых

Освобождение Киева не означало освобождения памяти. Советская власть документировала нацистские преступления, проводила судебные процессы, публиковала сведения о массовых убийствах. Однако еврейская идентичность большинства жертв последовательно вытеснялась. В проекте сообщения Чрезвычайной государственной комиссии слова об убийстве “еврейского населения” были заменены формулой о гибели “мирных советских граждан”. Такая редактура не была случайной и соответствовала модели памяти, в которой война представлялась прежде всего как единая трагедия и единая победа советского народа, а опыт отдельных национальных групп считался политически опасным.

Формула “советские граждане” сама по себе истинна: киевские евреи действительно были гражданами СССР. Ее использовали не для объединения памяти, а для изъятия из нее причины убийства, словно еврейство жертв не имело отношения к преступлению. В результате советский универсализм становился особой формой переписывания истории.

С Бабьим Яром решили вопрос не только символически, но и физически. Овраг пытались засыпать отходами кирпичных производств, территорию приспосабливали под дороги, парк и городскую застройку.

В марте 1961 года прорыв дамбы вызвал Куреневскую катастрофу: поток пульпы обрушился на жилые кварталы Киева и унес множество жизней. Было бы упрощением видеть в этой трагедии мистическое “возмездие”. Но трудно не заметить нравственный смысл самой градостроительной идеи: место массового убийства стремились превратить в обычный участок города, будто изменение рельефа способно изменить прошлое.

Планы установить памятник возникали сразу после войны, однако осуществление откладывалось десятилетиями. Родственники погибших и еврейские активисты приходили к оврагу без официального разрешения. Они создавали память собственным присутствием. У нее не было гранитных стен, музейных залов и государственного ритуала. Были траурные встречи, домашние рассказы, письма, рукописные тексты, фотографии и знание, передаваемое от семьи к семье.

Память не началась с Евтушенко

До знаменитой публикации о Бабьем Яре писали поэты и прозаики разных языков и судеб. Илья Эренбург и Лев Озеров обращались к теме вскоре после освобождения Киева. Украинский поэт Микола Бажан назвал Бабий Яр в стихотворении 1943 года. Композитор Дмитрий Клебанов создал Первую симфонию “Памяти мучеников Бабьего Яра”, однако произведение было обвинено в идейной ущербности и надолго вытеснено из концертной жизни. Писатель Виктор Некрасов годами добивался достойного увековечения жертв. Анатолий Кузнецов собирал свидетельства для документального романа, который смог выйти в СССР лишь в цензурированном виде.

Были и менее известные хранители памяти: выжившие; люди, потерявшие семьи; жители Киева, пришедшие после освобождения к оврагу; читатели, писавшие в редакции и государственные учреждения.

Важно сказать об этом сегодня, когда культурная память легко превращается в рассказ о нескольких великих именах. Евтушенко не создал память о Бабьем Яре. Он сумел дать ей громкий общесоюзный голос.

19 сентября 1961 года: стихотворение как гражданский поступок

Летом 1961 года Евгений Евтушенко оказался в Киеве и посетил Бабий Яр вместе с Анатолием Кузнецовым. Его поразило не только отсутствие памятника. На месте убийства лежал мусор, шли хозяйственные работы, сама территория выглядела так, будто город старался не замечать, что находится под его ногами. В этом столкновении физического места и общественного беспамятства возникло стихотворение: “Над Бабьим Яром памятников нет”.

19 сентября 1961 года “Литературная газета” напечатала его на последней странице, в подборке с двумя другими стихотворениями. Первая строка была обвинением уже потому, что констатировала очевидное. Но настоящий вызов заключался дальше. Лирический герой проходит через историю антисемитизма, узнавая себя в Дрейфусе, ребенке в момент погрома, Анне Франк и расстрелянных киевлянах. Поэт, не имевший еврейских корней, произнес: сегодня я чувствую себя евреем. В конце он связал борьбу с антисемитизмом со своим пониманием русской нравственной идентичности.

С литературной точки зрения о стихотворении спорили и продолжают спорить. Даже Василий Гроссман, высоко оценив поступок, не считал текст художественно безупречным. Но историческое действие произведения не сводится к эстетической оценке. Оно назвало антисемитизм не пережитком далекого прошлого и не исключительно нацистским явлением, а болезнью, присутствующей в советском обществе.

Оно соединило Бабий Яр с более длинной историей преследования евреев. И главное, оно вернуло жертвам национальное имя в издании, которое читала вся страна. Реакция была мгновенной. Номер раскупали, стихотворение переписывали, передавали по телефону, хранили газетные вырезки. В редакцию и