В круге первом— А где Трояныч?— Нет Трояныча. Купаться ушел.— А, это святое. — И ко мне: — Вы тогда подождите пару минут, он вернется скоро.

Подожду, конечно. «Это святое», сказанное про обычный душ, в этих краях — не просто присказка: когда еще вода из крана польется? Гости, пусть и редкие, пусть и первые за два года пребывания Трояныча здесь, в доме престарелых, приедут и уедут — а чистым быть охота всё время, и не только с шести до восьми вечера.

Коридоры, костыли, кряхтение, голоса из телевизоров, перебиваемые голосами еще живых; запах лекарств, стены, окрашенные, как всегда, по линии горизонта, гулкое больничное эхо — и всё это залито светом жарящего южного солнца.

— Наш Трояныч, — представляют мне героя, заботливо стараясь наполнить мое ожидание смыслом, — творческая личность, всё время куда-то рвется. Всё время просит велосипед ему купить — но мы не покупаем: укатит куда-нибудь, где его искать потом? Неизвестно, чего от него, творческого, ожидать. Художник! Вот, смотрите — это всё Трояныч наш нарисовал! — и указывают на развешанные по стенам шедевры. Шедевры один в один похожи на те, что расставляют летом вдоль приморских набережных уличные художники: паруса, чайки, волны — незамысловатая гуашевая мазня. Но — неожиданно умиротворенная для разорванной и горящей пятый год Херсонской области: синий цвет, белый цвет, ни одной капли крови.

Гуашевые чайки заставляют вспоминать: «запах всякой курортной набережной — гнили, йода и шашлыка»*. Горячий ракушечник, которым ветер то и дело заносит сухие страницы очередного романа Агаты Кристи. Волны — мутные, мощные, тогда еще в два раза выше меня. Из-за этих волн Азовское море и морем-то считать не принято: грязное, мол, мелкое — но для меня-то, десятилетней, только оно одно море и есть: потому что с характером, потому что пахнет так, как не пахнет ни одно другое, и воздух здесь такой густой, что голода не чувствуешь. Но вечером, когда пойдем с пляжа, мама купит на базаре арбуз — вот им похрустеть, конечно, стоит.

Раз в два года мы приезжали в такой же приморский поселок, как этот, — только на другом берегу, прямо напротив. Хотя все поселки были одинаковые — что на украинской стороне, что на российской: маленькие, тихие, с криками петухов в самодельных загонах по утрам, с визгами детей, со скрипом старых качелей, с карнизами, увитыми кислым мелким виноградом. Детство в таких поселках у всех тоже, наверное, было одинаковым — с арбузами, волнами, чайками и песком, который заносит проржавевшие страницы книг, взятых тут же, на деревянной полке у входа в гостиничный дом. Простой и тихий рай — как когда-то казалось, вечный.

Может быть, поэтому, приезжая в такой приморский херсонский поселок сегодня, чувствуешь близость *** острее, чем где-то еще. Входишь в коттедж, который на ближайшие командировочные дни должен стать местом жительства, — бывшую летнюю гостиницу, брошенную бежавшими от боевых действий хозяевами, а теперь ставшую многоквартирным домом. Входишь — и боишься сделать шаг, положить вещи: думаешь о том, что под этим душем кто-то когда-то смывал налипший после пляжа ракушечник, на этой кровати кто-то отдыхал после обеда. Только об этом и думаешь. И еще о том, что у этого кого-то было такое же детство, как твое, — и лучшее, что в нем было, теперь отнято такими, как ты.

Геническ и прилежащая к нему Геническая Горка всю свою жизнь был самым обычным приморским полугородком-полупоселком: пансионаты, аквапарк, гостиницы. Всю жизнь — пока неожиданно для самого себя не стал после начала военных действий административным центром той части Херсонской области, которая находится под контролем России, то есть всего левого берега Днепра. И теперь, проезжая по улицам в машине, то и дело слышишь: «Вот это наше министерство образования» — про одноэтажный облупленный корпус; «Вот тут живут сотрудники министерства» — про бывший пансионат. „ И дроноводы с противоположной стороны реки о новом статусе города, видимо, отлично знают — редкую ночь здесь можно назвать тихой.

Но для того, чтобы понять, как здесь живется, не обязательно дожидаться ночи. Московский автобус, маршрут которого простреливает насквозь почти все «новые» территории, подъезжает к повороту на Геническ где-то перед закатом — и пока в его окне проносятся освещенные заходящим солнцем поля, видно всё: изрытую траншеями и усеянную «зубами дракона» землю, столбы дыма за рядами сгорбленных подсолнухов, то и дело мелькающие машины МОГов (МОГ — «Мобильная огневая группа», отряд ПВО); ржущих, опершись на мешки с песком, загоревших солдат. И еще — „ почти через каждые сто метров или чаще — скелеты сожженных грузовых фур, некоторые из них до сих пор дымятся, и едкий дым застывает в салоне автобуса надолго.

На повороте к городу, около сарая, самонадеянно идентифицирующего себя как кафе, меня встречает мой Вергилий — гид, не знающий, ни кто я, ни откуда, но согласившийся меня сопровождать. — Давайте я вас начну погружать во всё, что здесь происходит, — по-хозяйски начинает тот, кто меня встретил, и заходит как-то неожиданно издалека: — По легенде, именно здесь, по этой дороге, где мы с вами едем, в древности проходили пути работорговли. Еще говорят, что в этих местах бывал сам Геродот и упоминал их в своей «Истории». И повсюду до сих пор находят много древнегреческих ваз — что свидетельствует о том, что была широко развита торговля с Грецией. Если пойдем в местный краеведческий музей, а он есть, вы их сами увидите. Богатая у города история, очень богатая. Я за три года многое изучить успел. По пути до города частые блокпосты — один за другим: «паспорт, паспорт, паспорт». В открытые окна бывшей гостиничной комнаты врывается знакомый соленый морской ветер — море, как всегда, через дорогу. «Бегите к морю! — советуют мне, прежде чем закрыть за мной дверь номера. „ — Если услышите ночью жужжание — противное такое, как газонокосилка, — вещи в зубы и бегите к морю. Чем ближе к нему, тем безопаснее».

Кто бы сказал мне, бегущей к морю двадцать лет назад, что теперь придется искать у него защиты. ***

— Мехулеску Валерий Троянович.— Мегу… что?— Михайлеску, — повторяют на суржике, так что услышать внятно все равно не получается, и вскоре попытки понять, как все-таки зовут постояльца, прекращаю: Трояныч и Трояныч. Здесь все его только так и зовут.

Он вернулся в палату из ванной, он чист и очень худ, но бодр. Он встречает гостей каким-то совсем детским взглядом — таким, какой бывает в глубокой старости. Он одинок, как и все старики в этом доме — как большинство стариков в этих краях: когда уезжали повзрослевшие дети и внуки, было не до них. И никто уже не помнит, кто привез Трояныча в дом престарелых. Зато помнят, что привезли его изможденным дистрофиком.

— Я здесь уже почти два года, — говорит он на чистом рус