В конце октября Новая Газета объявила о своем закрытии. 5 ноября, в День Всемирного Цифрового Сохранения, RIMA и Кроника делают полный архив Новой Газеты доступным для чтения, включая ранее недоступные номера. Теперь все они собраны в одном месте, бесплатно для чтения и полностью доступны для поиска. Одна из самых незабываемых историй, которую когда-либо публиковала редакция, когда она еще называлась Новой Ежедневной Газетой, – это ее расследование черного рынка ядерного оружия в России. Соавтор Кирилл Белянин рассказал Meduza, как он, Дмитрий Муратов и колумнист Владимир Филин пытались купить компоненты для ядерной бомбы у московских посредников.
Может ли независимая газета России Новая Газета восстать из пепла в третий раз? Редактор Сергей Соколов обсуждает, что будет дальше. В то время как Новая Газета, одна из самых известных независимых газет России, вынуждена закрыться спустя 33 года, три бывших сотрудника вспоминают ее наследие.
«У нас была возможность делать то, что мы хотели, без этих странных стариков»
— Каков был редакционный коллектив Новой Газеты в ее первый год?
— Он возник из конфликта в Комсомольской Правде, самой тиражной газете страны. Прошли выборы главного редактора, победителем стал Владимир Сунгоркин, который с тех пор ушел из жизни. Он трансформировал газету в то, что мы знаем сегодня.
Примерно 60 человек возглавили оппозицию. В числе них были Дмитрий Муратов, ныне лауреат Нобелевской премии, Сергей Кушнерев (на тот момент управляющий редактором Комсомольской Правды), Сергей Кожуров (тогдашний заместитель главного редактора) и практически весь молодежный состав редакции, среди которых был и я. Мы ушли в знак протеста после того, как проиграли выборы главного редактора Сунгоркину. Это произошло 13 ноября 1992 года. На протяжении многих лет после этого мы отмечали этот странный юбилей.
Мы решили основать Новую Ежедневную Газету — просто потому, что эти 60 человек не знали, как делать что-то другое. Газета Московские Новости, которая на тот момент находилась на Пушкинской площади, предоставила нам помещение с двумя компьютерами. Первый номер мы составили в основном в баре редакции, потому что на верхнем этаже не было места для всех. Люди по очереди поднимались к тем двум компьютерам, печатали свои материалы, а затем возвращались в бар, чтобы ждать своей следующей очереди, и так далее.
Мы всё придумывали по ходу дела, полагаясь на энтузиазм, без всяких денег. Как только вышел первый номер, мы осознали одну вещь, о которой вообще не думали. Они доставили весь тираж в редакцию Московских Новостей, в ту самую комнату, где мы работали — огромные стопки, 150 000 или 200 000 экземпляров. Они принесли их и сказали: «Ну вот, держите». Мы ответили: «Что вы имеете в виду — „держите“?» Они сказали: «Вот ваша газета. Делайте с ней что хотите».
Мы много лет работали в издании с тиражом 22 миллиона копий и с собственным отделом распространения. Мы никогда не волновались об этом. Так что в день выхода первого номера весь редакционный состав оказался на улицах Москвы: мы просто стояли и раздавали газеты прохожим.
— Так вы раздавали первый тираж вместо того, чтобы продавать его?
— Мы не знали, как еще его распространить — у нас не было агентов или дистрибьюторов. У нас не было соглашений с киосками или ритейл-сетями. Мы просто не думали об этом, поскольку никогда не делали ничего подобного. Мы писали истории, верстали газету, делали хорошие фотографии, разговаривали с людьми. Но мы не знали, как ее продавать.
Пока не пришли первые деньги, которые, как всем известно, предоставил [Михаил] Горбачев, весь персонал работал без зарплаты или гонорарных выплат. Поэтому я также работал в отделе расследований в Литературной газете — Юра Щекочихин пригласил меня туда. Литературная платила что-то, напоминающее зарплату; на что-то нужно было жить. Наша новая газета ничего не платила, но было весело: твои друзья были рядом, шла такая энергия, и мы действительно надеялись, что всё получится.
— Что вы говорили знакомым, когда они спрашивали, где вы работаете? Назвать Комсомольскую Правду или другую крупную публикацию — это одно; упомянуть стартап медиа, как мы бы назвали Новую сегодня, — другое.
— Я столкнулся с этим в 2000-х, когда стал корреспондентом Коммерсанта в Америке. До этого я привык звонить куда угодно и говорить: «Я такой-то из газеты Коммерсант», и все сразу знали, кто ты и откуда. В Америке люди просто смотрели на тебя пустым взглядом. Ты начинал длинное объяснение: это крупнейшая независимая публикация в России, это российский Уолл-стрит Джорнал. Постоянно приходилось объяснять, что это, потому что никто на самом деле не знал.
У нас не было этой проблемы с Комсомольской Правдой, газетой, которую мы оставили: она была в «Книге рекордов Гиннесса» как крупнейшая ежедневная газета в мире. Новая опиралась на связи, которые журналисты наработали за годы — мы забрали все их с собой и использовали их как могли. Поддержка Горбачева на самом деле проистекала из серии интервью, которые Дима Муратов и Юра Сорокин проводили с ним еще в Комсомольской Правде.
— Почему вы думали, что читателям нужна еще одна газета, и что вы хотели, чтобы стала Новой?
— Для нас это была Комсомольская Правда, которую мы хотели создать. В конце 1992 и начале 1993 года абсолютно каждая дверь была открыта. Журналисты буквально ломали двери Федеральной службы безопасности — мы сами так делали.
Это было свободное время для журналистики, которое когда-либо существовало, и мы думали, что у нас есть шанс делать то, что мы хотим, без этих странных стариков. Хотя я сейчас понимаю, что старики, с которыми мы боролись, были примерно 40. Тогда мы думали, что они не понимают ничего о журналистике, тогда как мы знали все и собирались показать всем, как это делается.
— Было ли расследование, опубликованное в 1993 году, первым в истории Новой, одним из таких примеров?
— Это не было первым расследованием — у меня было одно в самом первом номере о специалистах по баллистическим ракетам из Макеевского конструктива, в Урале, которые ехали помогать Северным Корейцам. Мы всегда проводили расследования того или иного рода. Единственное, что отличало атомную бомбу, это было самое длинное наше расследование: оно длилось примерно шесть месяцев, если я правильно помню. Мы работали над ним, выпуская газету и пишя другие материалы для нее.
— Сам рассказ называет его «первыи́м журналистским расследованием» газеты и говорит, что работа заняла два месяца.
— Я думаю, что это заняло немного больше времени. Это было наше первое классическое расследование — то, что вы бы назвали под прикрытием. До этого мы работали с источниками и открыто подходили к людям. Здесь же нам нужно было притворяться кем-то другим. С этой точки зрения, да, можно сказать, что это был наш первый опыт такого рода, и он действительно отличался от всего, что мы делали прежде.
— Как выглядело расследование в России в 1993 году? На какие истории вы полагались и какие стандарты существовали?
— Стандартов не существовало. Или, точнее, международные стандарты были, но мы ничего о них не знали и не задумывались о них. Интересная история? Отлично, давайте сделаем это.
В Комсомолке, например, мы проводили расследование инцидента с сибирской антраксной вспышкой 1979 года. У нас была команда из четырех журналистов, и мы все вместе куда-то уезжали и проводили неделю, собирая все, что могли по этому поводу, разговаривая с свидетелями и выкапывая документы. [В другом случае] мои коллеги расследовали «золото партии» и потратили много времени в архивах ЦК КПСС, общались с людьми.
По сути, все сводилось к контактам и поиску документов. Возьмите тех ракетных специалистов, которые незаконно летали в Северную Корею, чтобы подзаработать. Я как-то встретил одного из них в неформальной обстановке, и затем мне нужно было просто проследить историю: найти другого человека, установить детали, поговорить с Министерством обороны.
— «Я ожидал черный рынок, полный оружейных баронов, но это были обычные бизнесмены, и небольшие на том»
— Почему вы решили расследовать черный рынок ядерного оружия?
— Насколько я помню, это была идея Димы Муратова. Владимир Филин, который был военным колумнистом сначала в Комсомольской Правде, а потом в Новой Ежедневной Газете, также был вовлечен, потому что у него были хорошие отношения с различными силовыми структурами.
Меня привлекли, потому что я считался специалистом по ядерному оружию газеты — у меня были контакты в 12-м Главном управлении Минобороны, которое занимается атомным оружием, и в разных лабораториях. Я был в Чернобыле и на Семипалатинском ядерном испытательном полигоне и знал людей в этой области.
В то время западная пресса была полна рассказов о террористах, свободно покупающих ядерные бомбы в развалившемся Советском Союзе, о зловещих российских преступниках, продающих «красную ртуть», ядерное оружие, обогащенный уран, обогащенный плутоний… Предполагалось, что вы могли бы прийти на рынок в воскресенье, и там, между старушками, продающими огурцы, был бы какой-то мрачный человек с атомной бомбой.
Помимо нашего любопытства — «Посмотрим, можно ли это сделать на самом деле?» — была еще одна мысль. Мы знали, что если сделаем это расследование правильно и действительно найдем таких продавцов, у нас будет очень хороший шанс вывести незнакомую газету на карту, получить признание на Западе и создать себе имя.
— Если оглянуться назад, вы думаете, что это было того стоит?
— Тогда да. В какой-то момент западные телевизионные компании выстраивались в очередь, чтобы пообщаться с нами. После того, как мы закончили расследование, у меня вышла статья в The New York Times. Это расследование привлекло внимание, но люди освещали его как историю о том, что происходило в разваливающемся Советском Союзе, а не как уникальное расследование журналистов конкретного издания. История немного ускользнула от нас.
— Как вы, Дмитрий Муратов и Владимир Филин распределяли роли?
— Дима Муратов был главным, он был стратегом. Он и я также ходили на ключевые встречи, хотя не на все. То же самое касалось и Владимира Филина — ему также нужно было заботиться о безопасности. Мы не знали, с кем мы можем столкнуться и насколько серьезными могут оказаться эти люди. Владимир организовал поддержку через свои контакты в полиции и ФСБ. Мы знали, что если что-то произойдет, у нас есть кто-то, кто может сделать один телефонный звонок и помочь нам вытащить нас оттуда.
— Так что, грубо говоря, пока вы были на этих встречах, кто-то где-то в Москве следил за обстановкой?
— Нет, никто не сидел в Москве, и мы никому заранее ничего не говорили. Владимир звонил своим контактам и говорил: «Ребята, у нас встреча. Давайте будем на связи в следующие три часа — если что-то произойдет, мы можем позвонить, и вам нужно будет решить, как нам помочь».
Но он не говорил, с кем мы встречаемся и где. Никакой согласования с правоохранительными органами или силовыми структурами не было — мы просто знали, что такая возможность была. Вновь, это был 1993 год. В Москве каждый день происходили взрывы, а не через день, так что ввязываться в это без хотя бы возможности поддержки было бы глупым, мягко говоря.
— Это может показаться наивным вопросом, но все же: Как часто в России 1990-х годов у журналистов были контакты далеко не на нижних уровнях правоохранительных органов и силовых структур, и они могли обращаться к ним за помощью?
— Это была стандартная практика. Существует старая пословица: ваше направление имеет свои преференции. Владимир Филин, например, освещал правоохранительные органы и силовые структуры, знал людей там лично и мог в любое время им позвонить. Я знал лично начальника 12-го Главного управления Минобороны по ядерному оружию. Я мог позвонить генералу [Сергею] Зеленцову в 8 утра, например, и в 8:30 сидеть у него в кабинете с коньяком. Это было совершенно нормально.
Люди тогда смотрели на журналистов немного иначе — как на тех, кто может задавать тон. Это восходило к советским временам: ты приезжаешь в командировку, и первым секретарем регионального комсомольского комитета тебя встречают на черной «Волге». Тебе нужно было только спросить, и он отвозит тебя куда угодно и собирает всех, кого тебе нужно увидеть.
С контактами было то же самое — если кто-то освещал правоохранительные органы и силовые структуры, они просто знали людей. Но это были просто знакомые, не больше.
— Сколько людей в редакции знали, что вы работаете над этим расследованием?
— Наверное, около пяти. Когда кто-то уходит в командировку, конечно, все спрашивают: «Почему ты уходишь? Какова история?» Но если люди бегают по городу, [как мы] — ну, значит, они чем-то заняты. Мы узнаем, когда они это напишут. Мы не говорили об этом, и никто не спрашивал.
У Новой Ежедневной не было реальной иерархии. На бумаге были начальники отделов, но они даже не отвечали за отделы или людей, только предметы. Дима занимался международными новостями, Владимир освещал науку и так далее.
Журналисты перемещались из одного отдела в другой без какого-либо формального контроля. Хотите писать о международной политике сегодня? Делайте. Хотите писать о футболе? Пишите о футболе. Тем более, что Муратов, один из основателей газеты, возглавлял [расследование]. Не было никого, кто мог бы спросить его: «Что ты замышляешь, Дима? Зачем ты берешь репортера с собой?»
— Муратов еще не был главным редактором?
— Я думаю, что Сережа Кожуров был. Но это была больше должность на бумаге — в газете было больше демократии, чем вы можете себе представить.
— Прежде чем купить обогащенный плутоний или другие компоненты для ядерной бомбы, вам, очевидно, нужно было подготовиться: найти продавцов и собрать деньги, чтобы показать, что вы можете заплатить. Как вы это делали?
— У нас было несколько источников информации: контакты Владимира Филина, мои контакты и просто объявления в газетах, типа «Продается “красная ртуть”» или «Продается радиоактивный материал».
— Разве эти объявления не привлекали внимание правоохранительных органов? Кто-то пишет: «Плутоний на продаже» — разве это не вызывало никаких подозрений?
— Ну, конечно, никто не писал: «Плутоний на продаже», «Уран на продаже» или «Ядерная боеголовка на продаже». Но были объявления о продаже «радиоактивного материала».
— Вы бы подумали, что это было бы незаконно. Или же в те времена так было свободно, что мелкое дело вроде газетного объявления о продаже радиоактивного материала почти никому не было интересно?
— Честно говоря, я не знаю, следила ли кто-то за этим. Но такие объявления действительно попадались. Очевидно, они не были на первой странице, и никто не покупал полстраницы под них. Это были маленькие объявления, спрятанные [среди всех остальных], и нужно было потратить довольно много времени, чтобы найти их. Хотя, поскольку мы находили некоторых людей через контакты Владимира в правоохранительных органах и службах безопасности, я предполагаю, что кто-то все же следил за ними.
После моей первой встречи с одним из продавцов моя девушка чуть не выгнала меня из дому. Эти люди предлагали то, что называется МОКС — смесь урана и плутония. Они утверждали, что это уран, который использовался в реакторе, смешанный с плутонием, обогащенным до 40%. Вам нужно 60% для бомбы, желательно 90% — а они утверждали, что у них 40%. Я пошел к ним, и они показали мне металлическую трубу с закатаннымиEnds. Отрезок примерно в метр, вероятно. Они сказали: «Продукт там».
— Эта труба была чем-то вроде контейнера для радиоактивного материала?
— Теоретически да. Я был единственным человеком в редакции с дозиметром, поскольку я побывал в Чернобыле и на Семипалатинском испытательном полигоне. Я поднес его к трубе, и он показал, что есть радиация. Не очень много, но все же. Я не мог выяснить, из чего была сделана труба. Свинец блокирует радиацию, так что трубы обычно делаются из свинца. Но эта не выглядела как свинец.
Я уговорил их отдать мне ее на два дня — это был единственный случай, когда мы сделали что-то без задатка. Я сказал: «Ребята, мне нужно отнести это в лабораторию — мы не можем это купить, пока не узнаем, что это такое». И они отдали мне это! Никакого задатка, ничего — всё, что у них было, это наш номер редакции. Я забрал это и принял домой.
Дома моя девушка спросила: «Что это?» Я сказал: «О, это просто часть атомной бомбы. Не беспокойся об этом. Я положу это в ящик стола». Меня немедленно выпроводили — так я оказался с этой трубой в багажнике. У меня тогда была очень старая «Жигули», и эта штука провела ночь в автомобиле. Утром я пошел в лабораторию, где я знал людей, и примерно через два часа мне сказали, что это junk. Радиационно опасный junk, да, но junk — просто остатки каких-то медицинских изотопов, вроде цезия и чего-то еще. Так что это действительно давало радиацию, но это было бесполезно.
— Никакой практической пользы.
— Совершенно никакой. Я вернулся и показал им бумагу, которую мне дала лаборатория, с полным спектральным анализом этой вещи. Я сказал: «Ребята, ни я, ни самый отчаянный ближневосточный террорист не купит у вас это, потому что даже грязную бомбу из этого сделать нельзя. Это мусор». «Хорошо», — очень спокойно сказал продавец. «У нас еще есть два вагончика сахара. Хочешь их?» Ему было абсолютно все равно, что он продавал. Типичный бизнес начала 90-х. Из всех продавцов он произвел на меня наибольшее впечатление. Я ожидал черный рынок, полный оружейных баронов, людей, которые каждый день общались с ближневосточными террористами, взрывали самолеты, хотели разрушить Лондон. Но нет, это были обычные бизнесмены, и небольшие на том.
Тогда были всякие встречи в больших офисах в центре Москвы, где люди предлагали различные виды «ядерной ерунды», как они ее называли. Мы встречали много странных людей в подъездах квартир где-то на окраинах. Главная проблема заключалась в том, что так называемые «воздушные продавцы» были очень распространены тогда — они составили около 70% из тех, с кем мы общались.
— Кто они?
— «Воздушные продавцы» — это были люди, продающие воздух. Вы приходили к ним, брали небольшой образец, буквально три или четыре грамма, чтобы протестировать в лаборатории, и оставляли денежный задаток. В лаборатории вы обнаруживали, что это больше мусор, в то время как люди с вашими деньгами исчезали: они не отвечали на телефон, ничего.
Неделей позже они появлялись и говорили: «Да-да, я уехал, возникла проблема, но если вам не нравится товар, мы вернем вам ваш задаток». И они действительно возвращали его — но за эту всю неделю потратили его на биржевые сделки и вложили через банки, зарабатывая немного денег.
Было много людей, которые просто нашли что-то, что давало радиацию, и пытались это продать. В некоторых случаях люди продавали радиоактивные отходы с довольно высоким уровнем обогащения — недостаточно для бомбы, но достаточно для так называемой грязной бомбы. Другими словами, если бы вы вылили то, что они продавали, в водоснабжение, то смогли бы серьезно загрязнить район Москвы. Откуда они это получили — никто не задавал таких вопросов, конечно.
Что, в конечном итоге, убило наше расследование, так это ядерная боеголовка. Мы встретились с некоторыми людьми где-то в Ясенево, в многоквартирном доме, в очень темной лестничной клетке. Они подробно рассказали нам, что у них было. Затем они отвели нас в гараж, и там, в углу, накрытая брезентом, была боеголовка. Я снял ее на фото и сказал, что позвоню им на следующий день.
Я пошел в Министерство обороны, в то самое 12-е Главное управление. Знакомые мне подполковники забрали фотографии и ушли куда-то, а потом вернулись и сказали: «Слушай, это выглядит как боеголовка снаружи, но нам нужно проверить». Это действительно была часть боеголовки ракеты, но имела ли она что-либо внутри — было неясно. Вы не могли сказать [по фотографии]; вам нужно было вскрыть ее и посмотреть.
Я вернулся к продавцам, и они сказали: «Дайте нам $150 000, и берите её. Это единственный вариант». В то время квартира в Москве, в районе Патриарших прудов, стоила всего $15 000. Конечно, у никого не было таких денег.
Мы дошли до точки, где действительно был шанс купить боеголовку — если это была боеголовка — но нам нужно было собрать невероятную сумму денег. Другого варианта не было, и расследование закончилось.
— Вам удалось выяснить, была ли это настоящая боеголовка?
— Нет. Вот в чем [сложность]. Главная база того самого 12-го Главного управления Минобороны, которое занимается ядерным оружием, находится в Сергиевом Посаде, под Москвой. Это удивительная вещь: вы идете по городу, приходите к дачам офицеров, расположенных там, и внезапно видите баллистическую ракету в чьем-то огороде.
Я спросил кого-то, что это, и он сказал: «У нас есть warrant officer, который сделал уборную из списанной ракеты». Она была совершенно пустой, и он попросил отрезать ей верхушку и установить в его загородном доме. Так что я определенно не стал бы исключать вероятность того, что это не была боеголовка, а просто пустая металлическая оболочка без ничего внутри — и я очень надеюсь, что это так.
В итоге мы обнаружили, что рынок, о котором на Западе говорили в течение многих лет, не существовал. Существовали книги о покупке атомной бомбы в новой России; о ней снимали фильмы. Мы проверяли эти слухи, и оказалось, что за ними ничего нет и этот рынок не представляет угрозы.
99% этого рынка состояло либо из людей, которые даже не понимали, что они продавали, и хотели заработать на чем угодно, либо из «воздушных продавцов». Может, кто-то действительно имел что-то. Но чтобы узнать, вам нужно было внезапно получить состояние.
— Почему вы думаете, что все эти люди не боялись иметь с вами дело, соглашались на встречи и позволяли вам взять образцы для лаборатории?
— Я не знаю. Опять же, ни один из людей, с которыми мы встречались, не продавал только это одно. Для них это была просто обычная покупка и продажа. Потенциальный покупатель звонит — почему бы не встретиться с ним? Видимо, у людей с офисами в центре Москвы была хорошая защита от полиции или ФСБ.
Кроме того, я сам проходил на большинстве этих встреч, и я определенно не выглядел как полицейский — совсем наоборот: мне было около 25, я носил джинсы и имел волосы до плеч.
— Что вы говорили продавцам о том, кто вы и почему вы хотите радиоактивные материалы?
— Наша базовая легенда состояла в том, что мы были обычными дельцами с потенциальным покупателем, заинтересованным в этом странном товаре.
На некоторых встречах у станции метро Аэропорт Владимир одолжил иностранный автомобиль — Вольво, с водителем — у друга. Дима Муратов сидел сзади как успешный бизнесмен, Владимир Филин играл роль телохранителя, а я был мальчиком на побегушках.
Мы импровизировали; у нас не было сложной легенды. Мы использовали то, что знали. Я потратил некоторое время, писая о попытках контрабанды той самой «красной ртути», одного из самых популярных несуществующих товаров, которые пытались продать. Как журналисты, мы знали маршруты, которые использовали контрабандисты, торгующие всем и всяким, и упомянули бы их, упомянули некоторых воображаемых знакомых, которые были у нас на таможне. Я не помню никаких экстраординарных подготовки.
— Как продавцы объясняли, откуда они получили товары?
— Практически ни один из продавцов, с которыми мы общались, не работал на урановых заводах или в таких местах. Все говорили, что у них, скажем, брат на заводах по добыче и переработке в Железногорске.
Но снова, спрашивать, откуда вы это получили, практически никто не делал. Некоторые ведущее связывались через контакты в теневых бизнес-кругах. Вы спрашивали: «Что-нибудь слышал?» Он говорил: «Не слышал ни о чем», потом звонил вам через неделю и говорил, что какие-то парни сказали ему, что тот-то [что-то имеет], и давал вам номер. Около 10% этих звонков приводили к чему-то — не все соглашались встречаться.
Некоторые люди сразу просили денежный задаток, которого у нас не было, и встреча заканчивалась. Мы начинали мямлить, что наши деньги находятся на Западе, на каком-то счете, и они говорили: «Ладно. Принесите деньги, и мы вам покажем».
— Итак, на практике у вас было только небольшое количество, которое вы могли бы оставить в качестве задатка за небольшие образцы для тестирования?
— Дело было не только в том, что у нас было небольшое количество — мы пытались сделать это вообще без задатка. Дима Муратов нашел где-то $300-$400, что было весьма серьезными деньгами в те времена, и это были те средства, с которыми мы должны были работать.
Для некоторых это было достаточно, и мы получали образец. Для других этого было недостаточно, и мы говорили: «Это все, что у нас есть с собой». Человек с $400 в кармане в 1993 году уже был кем-то, к кому надо было относиться серьезно. Мы выглядели соответственно: у нас были деньги наличными в долларах, и у нас был одолженный мобильный телефон — тогда они стоили около $5000. Человек, имеющий мобильный телефон, не должен был ничего показывать — этого было достаточно, чтобы убедить, что он серьезный бизнесмен.
— Подозревал ли кто-то, что вы не те, за кого себя выдаете? Что вы не дельцы, а, скажем, журналисты-расследователи?
— Ну, только журналисты могли бы об этом подумать. Я сомневаюсь, что это пришло кому-либо в голову. Видимо, они ничего не подозревали, потому что мы все еще живы. Кроме того, ни один из людей, с которыми мы встречались, не был откровенно, совершенно безумным гангстером. В основном они были дельцами, которые больше интересовались, как продать что-то. Вся страна тогда этим занималась.
Существовали бесконечные слухи о том, что радиоактивные материалы пользуются большим спросом и легко продаются, включая за границей, за иностранную валюту. Так что продавцы начали сами искать их [а затем торговали ими]. Один парень сказал нам, что он и его партнер сидели на этом мусоре около года с лишним, но мы были первыми, кто пришел к ним.
Все ожидали, что украдут что-то радиоактивное и получат очередь арабских террористов, ждущих, чтобы это купить. На практике это никому не было нужно. Я предполагал, что это одна из причин, по которой они были [готовы иметь дело] с нами.
Но вы не можете подойти к кому-то, кто продает вам атомную бомбу и спросить: «Слушайте, почему вы продаете это мне? Почему вы встречаетесь со мной?» Я думаю, что они сидели на этом дерьме так долго, ничем не показав, что когда увидели потенциального покупателя, подумали: «Почему бы и нет?» Кажется, главное было в том, что кто-то наконец-то появился, и вся мишура, которую они проделали с этим кусочком металла — от чего им тоже приходилось прятаться — не оказалась напрасной.
— Вы не боялись, что ставите себя под угрозу, имея дело с радиоактивными материалами?
— Я был более расслабленным по этому поводу в то время — возможно, из-за возраста, или, возможно, потому что я уже пробегал около пяти лет вокруг ядерных испытательных площадок. Мы следили за дозиметром. Проверяли его — хорошо, радиация выше нормы, но не критически высокая. Если бы что-то было слишком серьезным, мы бы это не подняли. Это вызывало адреналин, но не очень много страха. Это была интересная история, в конце концов; это имело большее значение, чем что-либо еще.
— В истории говорится, что вы заняли несколько дозиметров и защитные костюмы из московского офиса Гринписа. Знали ли они, что вы ищете и почему?
— Они точно знали, что мы делаем. Мой близкий друг, Дима Литвинов, сын известного диссидента Павла Литвинова, тогда работал в Гринписе в Москве. Уладить это с Димой не составило труда, тем более, что я тоже был с ними в дружеских отношениях.
Я сказал, что у нас есть шанс получить атомную бомбу и спросил, что у них есть. Дима сказал: «У нас есть дозиметры и защитные костюмы». Мы, кстати, никогда не использовали эти костюмы — они просто перевозились в багажнике моей старой «Жигули». Иногда мы использовали защитные перчатки, но они не обеспечивают высокий уровень защиты.
— Как насчет угроз со стороны потенциальных продавцов? В расследовании упоминается, что людей, вовлеченных в такие сделки, могут взять в заложники, например. У вас также был план на случай, если ваши встречи обернутся плохо?
— Юность, глупость и адреналин — единственное объяснение всему этому. Мы не принимали никаких специальных мер предосторожности, кроме того, что наш коллега поддерживал связь с некоторыми людьми в правоохранительных органах и службах безопасности. Кто-то шёл на встречу и звонил обратно через определенное время: «Все, я вышел, я на улице, все в порядке». Если бы этого не произошло, вступила бы в силу процедура безопасности. Владимир занимался этим, и я уже не помню, что это включало. Мы никогда не применяли это, поэтому даже не знал, было ли [угроза] реальна. Скорее всего, так.
— Как вы смотрите на расследование с точки зрения современных этических стандартов?
— Я думаю, сегодня это дело тоже было бы нормальным. Журналистика под прикрытием является одной из форм журналистики. В то время появилась рубрика «Журналист меняет профессию». Особенно смелые молодые женщины изображали проституток — люди пробовали всякие разные вещи. Получать работу где-то и описывать ее изнутри было совершенно нормально. Люди не видели в этом никаких серьезных проблем, и я до сих пор не вижу. Кроме того, все наши встречи были записаны на [скрытой] камере.
Насколько я знаю, мы не обращались в полицию или ФСБ и не сдавали никого из этих людей, хотя, может быть, нам следовало бы. Другими словами, мы не согласились работать с правоохранительными органами или службами безопасности как осведомители.
— Предлагали ли вам это?
— Нет, не предлагали. Некоторые коллеги задавали потом вопрос: «Вы всех сдали или нет?» Мы отвечали, что нет, потому что это не было нашей задачей. У них есть своя работа, а у нас — своя. Мы странные, любопытные люди, мы просто хотим знать.
— Следили ли вы за тем, что произошло с продавцами позже?
— Нет. Мы не знали, читают ли эти люди газеты, и не особенно стремились узнать — они все разные, у нас были разные впечатления о них.
— Расскажите, что произошло с людьми, которые предложили продать вам ядерную боеголовку за $150 000. История заканчивается постскриптумом: «У нас не было $150 000, и даже 150 рублей, поэтому мы взяли [боеголовку] бесплатно… Нас вывели в бронежилетах». Что стоит за этой фразой?
— Я не был там, и Дима Муратов тоже. Мы услышали об этом от нашего коллеги Владимира, который тоже не отвечает на этот вопрос. Мы спрашивали: «Ты не сдал своих контактов или что-то?» Он ответил: «Ребята, давайте просто не будем об этом говорить. Согласимся, что это произошло так». Хорошо, так и быть.
— Так вы решили оставить это в таком неопределенном виде в постскриптуме?
— Ну, мы должны были оставить немного загадки, понимаете? И второе, честно говоря, мы действительно не знали, что произошло. Мы добавили маленький тизер, и всё.
— Сталкивались ли авторы истории с угрозами, наблюдением или давлением во время или после расследования?
— Нет, ничего подобного. Мы опубликовали историю, и части видео попали на Запад. Некоторые фрагменты показали на теперь уже Первом канале, в нескольких программах расследования, таких как «Человек и Закон» — они не полностью скрывали лица продавцов, но ставили черную полосу на их глаза.
Что касается всех этих продавцов, мы никого не сдавали и не раскрывали. Некоторые из них действовали совершенно открыто — некоторые объявления были прямо в газетах. Если бы ФСБ или полиция хотели расправиться с ними, им бы нужно было сделать то же самое, что и нам — пролистать газеты.
Мы пережили. Мы думали, что нам следует быть более осторожными на улице, и некоторое время действительно смотрели через плечо, чтобы увидеть, есть ли кто-то [с подозрением поблизости]. Наш военный колумнист Владимир, с его наградами за Афганистан и другими вещами, был единственным профессионалом среди нас. Остальные мы были не амateurs — мы были полными новичками. Я не знаю, смог бы я точно сказать, что кто-то следит за мной. Так или иначе, я ничего не заметил.
Здравствуйте, я Катя.
Я занимаюсь краудфандингом в Meduza с 2021 года. Сегодня поддержка Meduza — это преступление в России. Вас могут осудить просто за то, что вы жертвуете. Мы все еще можем выполнять нашу работу благодаря тысячам наших российских читателей, которые теперь живут за границей. Но даже они больше не в безопасности.
Представьте, что вы уехали из России, но потом ваша мама серьезно заболела. Это может быть вашим последним шансом увидеть ее, так что вы, конечно, вернетесь домой. На границе вас допрашивают. Офицеры взламывают ваш телефон и ищут любые следы, что вы пожертвовали Meduza. Кремль рассчитывает на этот страх, и это работает. Люди боятся жертвовать. Я боюсь за наших сторонников, потому что каждый из них может оказаться в тюрьме. И я боюсь за Meduza. Без краудфандинга мы просто не можем продолжать. Поэтому, если вы живете за пределами России и не должны беспокоиться о том, что пожертвование Meduza может помешать вам вернуться к своей семье, я прошу вас о помощи. Пожалуйста, поддержите нашу работу.
«Я не знаю, почему они так долго терпели Новую Газету»
— Вы были одним из первых авторов Новой Газеты. Как вы оказались в ситуации, когда уехали?
— Так же, как и многие другие. Первая инкарнация Новой длилась полтора года, я думаю — в 1995 году деньги закончились. Практически у всех в редакции была работа на стороне, потому что Новая Ежедневная постоянно испытывала нехватку денег. То, что вы не можете себе представить в других местах, было полностью нормальным: вы говорили главному редактору: «Я не буду тут в следующие два дня; я еду в командировку в такую-то газету». Все понимали, что людям нужно есть. Затем все разошлись.
В газете были внутренние конфликты в момент, когда Сережа Кушнерев ушел — он был одним из основателей и первым управляющим редактором. Он ушел, чтобы делать программу «Взгляд», затем «Жди меня» в телеканале VID, и забрал много наших коллег с собой. Я также какое-то время работал там. Казалось, что газета закончена. Муратов проводил каждый день в ресторане на Арбате, встречая потенциальных инвесторов. Но мы не верили в это.
Я оставался на связи с редакцией, когда она вновь запустилась. Некоторые друзья все еще там работали, потом пришло новое поколение; много молодых людей присоединились. Долгое время существовали две группы: журналисты, которых никакая другая российская публикация больше не бы взяла из-за их возраста или привычек, и молодежь. В этом плане газета была действительно уникальной.
До недавнего времени мы собирались почти каждое 13 ноября, в годовщину нашего ухода из Комсомолки.
— Как вы отреагировали на новость о закрытии Новой Газеты?
— Это было ожидаемо. Я не знаю, почему власти так долго с ними мирились. Это так же загадочно для меня, как и то, почему они терпели Собеседник Олега Ролдугина, например. В сегодняшней России Новая смогла [работать], даже несмотря на то, что газета по сути была запрещена.
Журнал Новой выходит с небольшим тиражом, чтобы не требовать регистрации — 999 экземпляров. Как газета, Новая давно умерла — остался сайт, остались некоторые люди. Последнее решение о том, чтобы обозначить 100 авторов газеты как «ассоциированных с иностранным агентом» — это какое-то новое, очень интересное, непонятное состояние. Теперь людям нужно демонстрировать два ярлыка: один, говорящий о том, что они сами являются «иностранным агентом», и другой, что они «иностранные агенты», потому что когда-то писали для Новой Газеты.
Моя бывшая одноклассница Татьяна Мalkina написала одну или две статьи для Новой, но бедная Таня, которая живет в Москве, теперь должна выставлять ярлык, говорящий, что она ассоциированный «иностранный агент», что бы это ни значило. Обозначение лауреата Нобелевской премии Дмитрия Муратова как «иностранного агента» также является поразительным прецедентом. Нобелевский лауреат, который является «иностранным агентом» — это новый вклад в российскую политическую мысль.
А в Новой была одна постоянная проблема: всегда не хватало денег. Сейчас все действительно плохо.
— Заявление редакции начинается со слов «Нас убили», и эта формулировка вызвала дискуссии в социальных сетях. Как вы воспринимаете заявление Новой?
— С одной стороны, я понимаю, что они [имеют в виду], когда говорят, что их убили. Но существует множество редакций, которые не работают из офисных зданий; им не нужно это. Вы можете поддерживать веб-сайт из дома; вы можете поддерживать свои социальные сети. Я думаю, что именно это и произойдет, что газета выживет. В какой форме — я не знаю. Но Ная Газета пережила несколько реинкарнаций, и этот случай также станет еще одной.
Я видел дискуссию в Facebook, которая показалась мне странной. Ная Газета и ее сотрудники свободны описывать себя любыми словами, которые они [считают приемлемыми]. Они живут в это, когда газета потеряла свой многолетний дом — не те, кто обсуждает это. Прежде всего, они знают лучше, чем мы.
Во-вторых, Ная Газета была и остается уникальным изданием — в своем голосе, в том, как она относится к журналистам и к подходам к журналистике, и в своем письме. Так что если бы Ная Газета мертва навсегда, это, безусловно, стало бы великой трагедией для страны, несмотря на ее относительно небольшой тираж. В то же время я абсолютно уверен, что газета выстоит в любой одной или другой форме.
Что касается людей, критикующих [редакцию] за то, что она говорит, что ее убили, когда бомбы падают на Украину — я не думаю, что это справедливое сравнение. Особенно от людей, которые, как и я, сидят в Америке и смотрят все это из-за океана.
Мне очень жаль, что это происходит с Новая Газета. Я знаю, что Дмитрий Муратов очень сложный человек; много людей поссорилось с ним и поссорилось надолго. Тем не менее, Дима и люди из Новой действительно уникальны как журналисты, с местом в русскоязычной прессе, которое никто другой не заполняет. Нет другой публикации, подобной ей. Это похоже на список вымирающих видов: вы не спрашиваете, полезен ли тот или иной вид. Есть просто нет другого животного, похожего на него, так что его нужно сохранить, защищать и заботиться о нем.
— Вы по-прежнему считаете, что Ная жива и все еще находится تحت угрозой исчезновения?
— Да. Это та же ситуация, в которой мы находились после ухода из Комсомолки: знаете ли вы, как делать что-то другое? Нет. Люди там знают, как делать газету. Может, вам это нравится или не нравится, но они знают, как это сделать. Так что я думаю, что они используют каждую возможность, которая у них есть, чтобы продолжать делать это в одной или другой форме.
В Meduza мы привержены прозрачности в использовании искусственного интеллекта в редакции. История, которую вы читаете, была написана одним из наших живых, дышащих журналистов и переведена с русского языка с помощью модели ИИ, настроенной следовать нашим строгим редакционным стандартам. Этот процесс перевода является результатом обширного тестирования и доработок, чтобы обеспечить своевременность и точность нашего освещения на английском языке. Редактор Meduza проверяет каждую черновую версию перед публикацией.
Если вы найдете какие-либо ошибки в этом переводе, пожалуйста, свяжитесь с нами по адресу reports@meduza.io. Чтобы прочитать эксклюзивный контент Meduza на английском, пожалуйста, подпишитесь на нашу рассылку.