Каждое крупное общественное пространство, обычно именуемое народом, функционирует согласно определенным правилам, установленным ориентирам. Чаще всего это неявно оформленные указатели. Это не высказываемые, но устойчивые настроения чувств и разума. Подсознательные шаблоны. Они существуют и влияют, по сути, неявно, тихо. Однако иногда они превращаются в довольно ясную концепцию.
Когда в XIX веке граф Уваров формулировал свою известную формулу “самодержавие, православие, народность”, он делал это не на пустом месте. Давно до него русское сознание последовательно получало от русской церкви именно такие ориентиры. Церковь веками формировала и устанавливала мысли и чувства “народной среды”. Основные принципы выглядят так: православный человек всегда согласен с церковью и государством; православный человек верит, а не сомневается; православный человек верит святым отцам, а не себе; православный человек не верит неправославным людям.
Граф Уваров лишь верно уловил все эти настроения и с гениальной лаконичностью сформулировал их. Его концепция стала основной. Она подвела смысловой итог всем предшествующим векам русской истории. Однако до конца XVIII века, до “Путешествия из Петербурга в Москву” Николая Радищева ничего, кроме единого мнения, не существовало. Явление Радищева стало исключением из правил, культурным аутсайдерством, в то время как православный дискурс властвовал над “народной средой”. Подобные исключения, хоть и крайне редки, обеспечили активное культурное развитие русского сознания на долгие годы.
Не следует представлять, что авторитет государства, церкви и святых полностью контролировал все сферы. Правящие элиты, как мирские, так и духовные, стремились к максимальной единообразности этой “народной среды”. Русский человек оставался в большинстве лояльным, не проявлял излишнего интереса и часто погружался в повседневные заботы. Он без сомнений делегировал заботы о “трансцендентной” жизни “верхам”. Однако из-за природной своей сущности время от времени возникало сопротивление этой единобразности и однообразности.
Это сопротивление проявлялось как глубокое ощущение “неправды” русского “земного царства”. Хотя наружно оно проявлялось в форме ироничной ухмылки, с которой простой человек относился к власти и ее законам, а также в пьянстве. Иногда оно выражалось через народные песни. Однако это сопротивление не нарушало общую лояльность и готовность принимать все трудности и лишения, наложенные государством. Похоже, государственная воля испытала на русском простом человеке все, и он все без возражений принимает. Это форма сопротивления.
Интересно, что возникло сопротивление другого рода, чему способствовало “окно в Европу” XVIII века. Открыв доступ к альтернативным взглядам и идеям, это “окно” позволяло мыслить и чувствовать по-новому. Однако эти попытки не повлияли на общий контекст. “Народная среда” и элита оставались верны своим старым ценностям. Они эволюционировали в новых обликах, но не касались основ жизни.
Существовали исключения. Личности, выдающиеся мыслители и писатели, бросали вызов обществу. Радищев, декабристы, Чаадаев, Пушкин, Гоголь – все они были “антинародными” фигурами по отношению к установленным правилам. Они ставили вопрос о свободе и индивидуальности. Государство реагировало на них жестко, но литература, обладая метафорами, более изящно выражала мысли.
Русская литература и философия строились вокруг темы освобождения личности от авторитетов среды. Описывая тщетные попытки, они подчеркивали сложность идентификации индивида вне общепринятых норм. Под воздействием церкви и власти, человек почти всегда соглашался с запретами, отказываясь от свободы.
Русская литература, философия и история иллюстрируют сложность попыток переосмысления “народной среды” и выхода из тоталитарного контекста. Исключения и вызовы этой среде способствуют разнообразию и эволюции общества, пускай и в условиях ее жесткой контролируемости.
