Тяжеловесный Одиссей у Нолана глубоко травмированный, расплатившийся душой за свою сметливость. Кадр из фильма «Одиссей».

Невероятное — неизбежно
Кажется, Кристофер Нолан шел к своей «Одиссее» на протяжении всей карьеры. Его тринадцатый фильм за 28 лет режиссуры — абсолютно современный, проникающий взгляд на войну бронзового века.

Nolan берет литературный памятник, краеугольный камень западной культуры — поэму Гомера, нелинейные диалоги которой читают-перечитывают почти три тысячи лет, — и на этот сложный каркас, нанизывает тревоги XXI века.

Не иллюстрирует многоэтажную мифологию, создает свое кино через глубокую психологическую и политическую деконструкцию исходного материала. Причем к самому первоисточнику относится более, чем бережно.

Мы застаем Одиссея на острове Калипсо, но всё, что происходило раньше (чудовищный циклоп Полифем, недобрая волшебница Цирцея, смертоносные Сцилла и Харибда) возникают позже в виде болезненных флешбэков.

Эта сложная, кинематографичная структура лабиринтов — родная стихия Нолана. Из великого текста он, словно Пенелопа, вытягивает нити, жертвуя отдельными линиями и персонажами, ткет свое полотно, создает прихотливую мозаику.

Как и в «Помни» или «Начале», время здесь течет во всех направлениях, а главная битва героя разворачивается не с монстрами, а с собственной памятью.

Легче всего забыть: уснуть и видеть сны ему помогает прекрасная нимфа Калипсо (Шарлиз Терон), предлагая цветы забвения лотоса. За семь лет тихой уединенной жизни, отрезанной от памяти, она к нему привязалась. Но Одиссею обязательно нужно вспомнить: забывание погружает в небытие, превращая в послушное существо.

Нет, лучше стать снова смертным, но самим собой. В основе сюжета и гомеровкая концепция Ностоса — тоски по дому и стремления к нему. Итака для Одиссея — символ идентичности, а путь важнее цели. Кульминация фильма — взятие Трои. Кадр из фильма «Одиссей».

«Как давно меня не было?» — задает Одиссей вопрос едва ли не на пике фильма. И пока зритель находится во власти приключений и трагедии потерявшего себя человека, практически невозможно отследить, сколько времени мы провели в компании героев и злодеев, богов и чудовищ.

Потому что время здесь развивается не поступательно, оно слоисто, разбегается в разные стороны. Все, как любит Нолан.

Режиссер, он же автор сценария, не пересказывает эпическую сагу. Ее и невозможно пересказать в кино. Он мастерски присваивает гениальную структуру оригинала, которая сама по себе была современной, если не сказать, авангардной, для своего времени. И мы прыгаем туда-сюда во времени и пространстве, собирая историю героя из осколков его памяти, рассказов барда на пиру, видений его сына Телемаха и шепота теней в темном Аиде. Жестокие битвы тоже есть, но вместо триумфа и пафосных баталий, камера чаще фокусируется на лице Одиссея (Мэтт Дэймон), размывая фон и погружая зрителя в его тревогу, размышления, ужас.

Кульминация фильма — взятие Трои, благодаря хитрости Одиссея, придумавшего план с Троянским конем (он и открыл ворота осажденной Трои), показана не как подвиг, а как катастрофа. Одиссей видит своих соратников, ослепленных яростью и ненавистью, накопленными десятилетием осады. Огонь и хаос затопили город. Победители устраивают бойню, режут, жгут, разрушая даже статуи богов, и отрубленная головы Афины катится по ступеням храма на глазах у живой, плачущей богини Афины (Зендая).

«Знал ли он, что натворил?» — задается вопросом воин-мудрец. Одиссей видит своих соратников, ослепленных яростью и ненавистью, — и это победа? Кадр из фильма.

Нолан показывает, что и ахейцы, предполагаемые герои, были преступниками, насильниками, лжецами. Или… просто людьми. И в этом открытии — его боль и отчаяние.

Одиссей может спасти людей от грозных богов, но не от них самих.

Фильм продуманно и изобретательно деконструирует миф о «славной войне». Возможно, это самое антимилитаристское художественное высказывание режиссера, логичное продолжение тем, поднятых в «Дюнкерке» и прежде всего, в «Оппенгеймере».

Два главных героя, придавленные бременем ответственности и обреченные исправлять собственные роковые ошибки. Вместо богов — звезды**Nolanовский Одиссей — герой нового типа. Если в «Илиаде» идеал воинской доблести, несмотря на гнев и жестокость — это Ахилл и его физическая мощь, то Одиссей — «политропос» (многооборотливый, хитроумный).

Тяжеловесный Дэймон со спутанной бородой отшельника и морщинами — полная антитеза классическим голливудским героям-полубогам (вроде Брэда Питта в роли непобедимого Ахиллеса в «Трое»). Но он создает портрет глубоко травмированного, экзистенциально уставшего человека, расплачивающегося собственной душой за свой гений и сметливость.

Повидавшего слишком много, забывшего больше, чем хотел бы, и желающего лишь глотка знакомого воздуха — того, что когда-то называлось домом. Его психика расколота, монументальность античного царя разрушается изнутри человеческой хрупкостью, он безжалостный убийца и сломленный человек, любящий муж и отец… забывший о тех, кого любит.

У Нолана нет богов-мужчин. А Афина скорее наставница и подруга.

Многие недоумевали, зачем Нолану столько звезд, даже в самых маленьких ролях. Недавно он сказал, что Гомер, по сути, «написал супергероев Marvel своего времени».

Герои «Одиссеи» — фигуры мифологического калибра, чьи решения влияют на судьбы цивилизаций. Как объяснил кастинг-директор Джон Папсидера, чтобы соответствовать этой литературной и исторической величине, нужны были актеры сопоставимого масштаба. Кастинг как тщательно подобранный инструмент, который позволяет Нолану уравновесить грандиозный размах античного эпоса с интимной, пронзительной человеческой драмой о поствоенной травме и памяти.

Некоторые из звезд появляются в крошечных ролях, как Эллиот Пейдж, но его Синон — один из ключевых образов фильма. Вовсе не обманом его Синон вынуждает троянцев впустить деревянного коня в город, его самого обманывает хитрец Одиссей, чтобы мальчишка был абсолютно искренен. Синона обманывают дважды.

Антиней — (Роберт Паттинсон) змееподобный и вкрадчивый лидер женихов Пенелопы, обманом заставляет юношу идти вместо него на войну. Так дважды обманутый и убитый Синон смотрит в глаза пославшего его на смерть Одиссея… вроде бы ради спасения других. Но что это за цена?

Еще меньше экранного времени у Джона Бернтала в роли царя Спарты Менелая, который больше похож на торговца, чем на царскую персону… на торговца войной.

Одиссею противопоставлены не столько мифические существа, сколько проекции человеческой природы: Царь войны Агамемнон (Бенни Сафди). Его лицо скрыто под массивным, напоминающим шлем Дарта Вейдера головным убором с жутким креплением в виде позвоночника.

Словно это не совсем человек, безликая военная машина, принудившая Одиссея оставить семью.

Антиней (Паттинсон) — из выживающих при любой власти, ускользающих от любой повинности и обязательств. На протяжении всего кино проводится блестящее противопоставление двух хитроумных лидеров.

Одиссей использует изворотливость для спасения других, Антиней — исключительно для обогащения и самосохранения. Но оба они виновны в гибели юного Синона. Война их уравняла.

Пенелопа (Энн Хэтэуэй) и Телемах (Том Холланд). Нолан ключевым образом мира делает семью, напоминая о страданиях, которые часто игнорируются в мужских военных кинофантазиях. Пенелопа ткет и распускает саван, словно удерживая хаос на краю, и повзрослевший Телемах отправляется в опасный путь, пытаясь найти своего отца, вернуть в страну законного правителя, превращаясь из растерянного юнца в мужчину.

Елена и Клитемнестра (Лупита Нионго). Блестящий кастинг-дуализм. Нионго играет и жертву похищения (с изуродованным шрамом лицом, это она, «запустившая тысячу кораблей», красавица?), и прекрасную мстительную жену Агамемнона, которая убьет царя, вернувшегося с войны, за принесение в жертву их дочери Ифигении и за измену с Кассандрой.

Очевидно, что войну спровоцировала не расписанная в мифах красота Елены, а амбиции Агамемнона, использовавшего её исчезновение как предлог для захвата торговых путей.

Афина (Зендая). В этом мире боги, видимо, отсутствуют (особенно боги-мужчины). О мести Посейдона бросившему вызов богам Одиссею, посмевшему и ослепить его сына циклопа Полифема, узнаем лишь из диалогов. Афина здесь не сверхъестественная