Фото: Владимир Войтенко / ТАСС.

Из многообразного советского опыта мы неизменно выбираем самые черные, самые скомпрометированные примеры.

В последнее время в сети и СМИ появилось много вопросов и, к сожалению, домыслов о работе Российской государственной библиотеки. Я считаю важным и правильным открыто рассказать о том, что происходит, — сообщил в своем телеграм-канале генеральный директор РГБ Вадим Дуда.

В 2024 году по поручению Минкультуры России мы начали работу по формированию специального фонда — “Спецхран”. В него попадают издания, которые были отпечатаны на территории Украины и попадали в библиотечные фонды Донбасса и Новороссии. Это книги, которые содержат откровенно националистические и русофобские идеи и грубо искажают нашу общую историю.

Он подчеркнул, что эти книги пока не входят в официальный перечень экстремистских материалов Минюста. “Мы не занимаемся цензурой в том смысле, в котором это пытаются представить. Наша задача — аккуратно и бережно собрать эти издания в одном хранилище, предназначенном для научной и исследовательской работы”, — добавил Дуда.

Генеральный директор РГБ Вадим Дуда. Фото: РБК / ТАСС.

Глава РГБ уточнил, что в фонде уже содержится почти 18 тысяч экземпляров таких изданий. Ранее в СМИ появилась информация о том, что Российская государственная библиотека имени Ленина работает над созданием закрытого хранилища “деструктивной литературы”. В публикациях отмечается, что речь идет о литературе, которая “была представлена на территории исторических регионов и носила деструктивный характер”.

Конечно, всё это можно было бы пересказать и своими словами. Получилось бы, во всяком случае, короче. Но текст, обнародованный “Интерфаксом”, мне кажется, все равно лучше. Ужаснее. Ведь всё это у нас уже было, хотя в “историю”, создаваемую Мединским с командой, это наверняка не попадет.

Что направлялось в советский “спецхран”? Еще председатель Главполитпросвета Крупская регулярно рассылала своим подчиненным (по всем библиотекам страны) такие директивы. “Инструкция о пересмотре книжного состава библиотек и изъятии контрреволюционной и антихудожественной литературы. Подлежит изъятию: по отделу философии — всё, в том числе сочинения и биография Декарта, Канта, Платона, Спенсера, Шопенгауэра; по отделу религии — всё, кроме антирелигиозной советской литературы, в том числе Евангелие, Коран и Талмуд”.

Из философов попадали под запрет Фридрих Ницше, Владимир Соловьев, Николай Лосский, Уильям Джеймс. Несмотря на то что Крупская в юности увлекалась идеями Льва Толстого, она пустила под нож всю публицистику писателя. Запрещены были произведения Николая Лескова, роман Достоевского “Бесы” и даже басни Крылова.

Или вот такое распоряжение жены Ильича: “Конкретно должны быть изъяты: а) По отделу психологии, философии и этики — книги в духе, враждебном социализму и диалектическому материализму. б) Отдел религии должен содержать только антирелигиозную и противоцерковную литературу. в) По отделу естествознания — книги, смешивающие науку с религиозными вымыслами, с рассуждениями о безнравственности дарвинизма и материализма.

Для очистки библиотек создать комиссии из представителей Отдела народного образования, местных органов Главлита, а где таковых нет, представителей ГПУ”. Как и следовало ожидать, ударная работа по “очистке библиотек” сразу превратилась в национальное бедствие. Уму непостижимо, что чистили!

В 1932 году член президиума Центральной контрольной комиссии при ЦК ВКП(б), верный сталинский пропагандист Емельян Ярославский неожиданно обнаружил, что в ходе усердной чистки библиотек от идеологически вредной литературы с полок были изъяты некоторые его произведения. Ярославский отправил возмущенное письмо в Политбюро. Емельян Ярославский. Фото: архив.

“По одной Московской области изъято из профбиблиотек за 1930–1932 гг. 350 тыс. книг; вывезено из районных библиотек в Москву (склад на Арбате) 209 тыс. книг. По Москве и области специальная бригада из товарищей Модестова, Этингофа, Лебединского, Бузиньера изъяла книги: из библиотеки МОНО: Вэбб “История тредюнионизма” (напомню, что Ленин в ссылке занимался переводами Вэбб); Лозовского — “Вопросы мирового профдвижения” и еще четыре книги разных названий его же; Фриче “Очерки по истории рабочего движения на Западе” и др.

Изъята вся профсоюзная литература, выходившая до V пленума ВЦСПС VIII созыва; литература о безработице и непрерывке — о переходе на семичасовой рабочий день; почти вся массовая литература по кооперации, по соцстраху, охране труда, колхозному и совхозному строительству, изданная до 1930–1931 гг.”.

В дополнение к этому, как писал Ярославский, досталось и философским трудам. Исчезла “вся идеалистическая философская литература, за исключением Канта и Гегеля; работы Спенсера, Зиммеля, Бухарина и др. — по историческому социализму и социологии”.

А в крупных библиотеках появились отделы, которые потом и получили название “спецхранов”: “Создан “закрытый фонд”, где книгами может пользоваться только партийный актив и учащиеся комвузов. В этот закрытый фонд перенесены такие книги, как: Роза Люксембург “Накопление капитала”; Гильфединг “Финансовый капитал”; книги по истории партии Невского, Керженцева, Ярославского; по экономической политике — Сарабьянова, Крицмана, Таля, Цыперовича; по физике — Тимирязева, Иоффе; по рефлексологии — Бехтерева, Сеченова, Павлова (академика)”.

Крупскую, конечно, Политбюро с удовольствием одернуло. Но спецхраны сохранились.

Как это работало?

Количество читателей советских спецхранов было относительно невелико. Наибольшая посещаемость в 1970–1980 годы была в Библиотеке имени Ленина — в ее спецхран ежегодно записывалось до пяти тысяч человек, которым выдавалось до 200 000 книг (в основном общественно-политической тематики).

Для получения доступа в спецхран требовалось специальное отношение от руководства учреждения (до 1983 года еще и с подписью секретаря парткома), заверенное круглой печатью. В этом документе указывалось место работы, должность и тема исследования, действителен он был в течение года. Порядок доступа в спецхран был “разрешительный”, и “неблагонадежные” лица, по идее, отсекались уже на этом этапе.

Фото: Анатолий Поляков / ТАСС.

Затем читатель заполнял формуляр и подписывал (что ознакомлен и обязуется выполнять) специальные “Правила пользования литературой спецфонда”. Литература выдавалась “строго в соответствии со служебной деятельностью” и строго по тематике исследования. Запрещалось выносить книги из зала и передавать их другим читателям, а также разглашать “антисоветские и антисоциалистические материалы”, содержащиеся в этой литературе (пункт 2).

Кроме того, запрещалось “приводить в открытой печати ссылки и рецензии на авторов, все произведения которых запрещены к распространению” (пункт 3). В случае нарушения пунктов 2 и 3 читатель оказывался перед потенциальной возможностью применения к нему ряда статей Уголовного кодекса. Однако следует иметь в виду, что драконовский 3-й пункт касался очень немногих авторов (например, Солженицына).

Для пользования литературой ДСП правила были еще более строгие: выписки делались в специальную тетрадь с грифом, использовать записанное в открытой печати и публичных выступлениях было нельзя. Правда, наказание нарушителям предусматривалось менее страшное: лишение права пользоваться библиотекой на какой-то срок.

Но как известно, суровость законов в России всегда смягчалась небрежностью их соблюдения. Завсегдатаи спецхранов налаживали хорошие отношения с библиотекарями.

В архиве сохранилось стихотворное послание сотрудникам спецхрана ленинградского писателя В. Львова в ответ на их поздравление с 80-летием. Или трогательная переписка Солженицына 1964 года и сотрудницы ОСХ Сергеевой по поводу возобновления его занятий в библиотеке. Неформальные отношения, конечно же, смягчали жесткость официальных инструкций. И не только в библиотеках, кстати.

Валерий Замулин. Фото: belpressa.ru.

Рассказывал мне Валерий Замулин, автор лучших и самых честных исследований о битве на Курской дуге. Первый раз он приехал в Центральный архив Министерства обороны провинциальным мальчиком, замом директора музея в Прохоровке:

“Мне везло на людей, в любой системе, где маразм есть, попадаются люди… Вообще, действовала общая установка: исследователь — это враг. И от него надо всё скрывать. Но мне с людьми везло. Был такой Сергей Иванович Ярош, когда я начинал работать в архиве Министерства обор