В преддверии дня рождения А.С. Пушкина Владимир Путин провел по видеосвязи заседание Совета по реализации государственной политики в сфере поддержки русского языка и языков народов Российской Федерации.
В ходе двухчасовой беседы прозвучало немало всего интересного. Например, было сообщено, что «в ближайшее время начинается разработка учебного модуля для вузов «Русский язык как государственный», где «предметом изучения станут конституционный статус русского языка и вопросы языковой политики России».
Ну а что еще изучать на занятиях по русскому языку? Не фонетику же с морфологией, в самом-то деле.
Историю уже подменили исторической политикой — а русский язык чем лучше? Пусть вместо него тоже будет языковая политика.
Впрочем, по-настоящему из всего заседания обсуждается только одно — слова Путина о необходимости реформы филологического образования.
«Так сложилось, что во многих наших вузах русский язык и литература не имеют отдельного факультета, — посетовал президент. — Русская филология, немецкая, английская — все они, причем на равных, входят в один филологический факультет. И это, очевидно, противоречит представлению о русском языке как об одной из ключевых ценностей современной России.
Знаю, в прошлом году в Крымском федеральном университете им. Вернадского был создан самостоятельный факультет русского языка и литературы. Рассчитываю, что примеру крымчан последуют и другие федеральные вузы, прежде всего те, где готовят будущих педагогов-словесников».

Пересказывая этот пассаж, ТАСС сперва сообщил, что Путин якобы предложил «отделить русский язык от литературы» в университетском преподавании. Новость в таком виде успели перепечатать десятки российских изданий, в результате в вузовском сообществе возник изрядный переполох. В конце концов сообщение поправили, но яснее не стало.
Что конкретно имел в виду президент? Что все филфаки нужно, по передовому крымскому образцу, переименовать в факультеты русского языка и литературы? Или же достаточно выделить русскую филологию в отдельный факультет, а называть можно как угодно? Понимать можно и так и эдак.
«Самое нелепое — что вообще приходится разбираться во всем этом. Гадать, что именно подразумевал президент. Потому что в нормальном мире — ну президент, ну сказал. То есть в нормальном, конечно, президенты вообще не высказывают вслух своего мнения об организации работы филфаков. Это просто не принято. Так уж исторически сложилось. Президенты решают вопросы войны и мира, обсуждают международные отношения, политику, экономику. А про филфаки не говорят. Про них говорят деканы и ректоры. Но в России модель отношений власти и общества, как известно, несколько иная. И совещание Совета по реализации в сфере (будем для краткости называть его так) лишний раз об этом напомнило.
Для российского президента мелочей нет, он живо интересуется всем: и переводами Косты Хетагурова на русский, а Пушкина, соответственно, на осетинский, и изданием орфоэпического словаря, и подготовкой сурдопереводчиков, и просветительской акцией «Книжкины именины», и включением в список для внеклассного чтения произведений о подвигах героев СВО, и — особенно — конкурсом песенной поэзии имени Николая Добронравова.
До всего ему есть дело, все акции, конкурсы, словари и премии нуждаются в его благословении.
Так неужели он мог пройти мимо такого актуального вопроса, как реформа филологического образования?
Он и не прошел. Первый раз не прошел еще в далеком 2015-м, когда заявил о своем согласии «с теми специалистами, которые считают, что необходимо выделить русский язык из общего понятия «филология» в самостоятельную предметную область» (специалисты, разумеется, предпочли остаться безымянными). А второй — вот сейчас.
И если 11 лет назад еще можно было сделать вид, что ты президента не расслышал, то за истекший период это стало несколько труднее. И, так сказать, чреватее.
В общем, не завидую тем университетским администраторам, которым надо теперь на эту реплику как-то реагировать, принимать какие-то решения, изображать внимание и почтение.
Надо сказать, что в большинстве региональных вузов русская филология и иняз всегда существовали — а кое-где и сейчас существуют — как раз-таки раздельно. Но совсем недавно во многих местах их — по требованиям всё того же федерального центра, который тогда был озабочен бюджетной экономией больше, чем величием русского языка, — слили в единое целое.
В одном университете оно может называться факультетом русской филологии и иностранных языков, в другом — Институтом гуманитарных наук и социальных технологий, в третьем — как-то еще, но суть не меняется.
То же самое в федеральных университетах и ведущих столичных вузах. В Уральском федеральном университете на филфаке есть кафедра германской филологии, но есть и отдельный, более «прикладной», департамент лингвистики, где преподаются иностранные языки и перевод.
В Южном федеральном университете все языки и литературы сосуществуют в рамках Института филологии, журналистики и межкультурной коммуникации. Русская филология объединена с иностранной в МГУ, ВШЭ, РГГУ. И это логично.
Как написано на сайте одного из ведущих отечественных университетов, «чтобы изучить русскую филологию, требуется знание европейских языков и западной гуманитарной традиции». Не сочтут ли теперь подобный тезис крамольным?
Впрочем, интереснее попытаться посмотреть на заседание Совета по реализации в сфере и выступление Путина не в синхронной, а в диахронной перспективе — как на россыпь исторических аналогий и аллюзий.
И тут впечатление однозначное — это косплей всей советской эпохи разом. За современность, видимо, призвано отвечать упоминание о том, что параграф про крылатые выражения в учебнике русского языка теперь дополнен словами «новых героев».
По мнению главы Совета по реализации в сфере Елены Ямпольской, фразы «работайте, братья» и «идем правее, на солнце, вдоль рядов кукурузы» «успели уйти в народ и уже стать крылатыми».
«Попытались, насколько это возможно, вдохнуть в учебники живую жизнь, чтобы дети чувствовали, что язык — это организм живой», — оптимистично подытожила Ямпольская.
Хотя тому, кто без помощи гугла опознает вторую фразу, про кукурузу, по-моему, надо приз давать. Правда, Сарик Андреасян уже успел снять фильм с таким названием, но и о нем мало кто слышал, тем более смотрел.
Всё же прочее было наполнено старательными отсылками к советской истории, в первую очередь — в ее сталинском изводе.
Двадцатитомная «Библиотека литературных шедевров народов России» — это Первый Всесоюзный съезд советских писателей 1934 года, речь Горького о Сулеймане Стальском как «Гомере XX века» и его призыв «издавать на русском языке сборники прозы и поэзии национальных республик и областей в хороших переводах».
Неделя детской книги отсылает к 1943 году, когда эта традиция зародилась. Сейчас, как и тогда, торжественное открытие прошло в Колонном зале Дома союзов. И, как и тогда, детям дарили книжку Л. Пантелеева «Честное слово» (замечательную, впрочем).
Ну а главная реприза заседания — это, конечно, уже послевоенный сталинизм.
Не столько даже сама по себе идея отделить русскую филологию от зарубежной, сколько мотивировка — мол, русскому языку тесно и не по чину стоять рядом со всякими там английскими-французскими.
Такая вот лайт-версия антикосмополитической кампании.
В ту же копилку и заявление Ямпольской, что главная цель авторов новых учебников литературы — «сделать их абсолютно россиецентричными».
Эта фраза вполне органично смотрелась бы в работе Олега Лекманова* и Романа Лейбова о школьной хрестоматии «Родная речь» 1949 года.
Из тех же времен родом навязчивые призывы убрать с российских улиц латиницу: рекламу, вывески, объявления.
Да и сам интерес первого лица к филологии живо напоминает о классической работе 1950 года «Марксизм и вопросы языкознания».
Разве что вместо «марксизма» сейчас, пожалуй, будут «традиционные ценности».
Далее по сценарию, как мы помним, идет следующий акт — когда компаративисты каются в том, что посмели писать о влиянии ущербного Байрона на светлоликого Пушкина, а Z-поэты сочиняют эпиграммы на исследователей бродячих сюжетов: «Дорогой длинною, / Дорогой тряскою / Он ехал в Индию / За русской сказкою».
Надеюсь, до этого все же не дойдет.