Продолжение серии публикаций Елены Янушевской “Автоматический человек и эстетика свободы”. Первая часть здесь.
Фото: Александр Казаков / Коммерсантъ.
Компьютер и нейросети продолжают современного человека в самых разных сферах его жизни. Неудивительно, что герой нашего времени – тот, кто программирует и сам является управляемой функцией.
Чрезвычайно популярная в наши дни практика психологической коррекции предполагает, что личность со всеми ее особенностями и сокровенными путями – не промысел Божий, а нечто механически конструируемое. Нажал на нужную кнопку – получил нужный результат: правильное мировоззренческое, психологическое, медикаментозное воздействие способно скорректировать жизненные установки и изменить судьбу. Таков вектор актуального культурного антропотворчества.
Идея программируемого человека, личность которого сводится к психологическим реакциям, безусловно, выражает регресс в культурном сознании. Породило ее сращение прикладной психологии, механицизма и управленческих технологий. Неудивительно, что в итоге сами психологи выступают с гуманистическими инициативами ввести принцип “психологической экологии”, подразумевающей право личности на невторжение в ее жизненный мир.
Информационная среда, в которой мы существуем, однако, крайне агрессивна. Вряд ли кому-то удается поддерживать желаемо безопасный уровень личной информационной экологии. В частности, нас активно информируют о достижениях прикладной науки: уже скоро станет возможным омоложение организма с помощью стволовых клеток, сращение органических форм жизни с неорганическими, создание “таблетки” от старения. Чего только стоит обсуждаемая возможность восстанавливать утраченные части тела! Такое открытие сделали американские ученые из Института Уистара: “Специалисты обнаружили, что у людей такая способность присутствует, но она заблокирована. Ген R21 тормозит деление клеток, чтобы не допустить их перерождения и возникновения, например, злокачественной опухоли. Тем не менее ученые допускают, что иногда можно добиться большей пользы, если временно при помощи лекарств отключить R21”, – еще в 2013 году сообщали СМИ (*).
Гомункулус в стеклянной колбе, о котором речь идет в одной из глав гётевского “Фауста”, перестает быть фантастикой. Изучение человеческого генома открывает возможность моделировать способности человека, корректировать его психофизические параметры.
Все это, естественно, не может не влиять на сознание и на то, как оно решает свои проблемы. Смерть, факт собственной конечности, для него – проблема кардинальная. При этом мы знаем, что современная биомедицина, пытающаяся отодвинуть старение, преодолеть старческие болезни и широко развернуть биотехнологии, провозглашает чуть ли не приближение к бессмертию.
Иллюзия бессмертия – опиум современного человека. Иммортализм (так названо соответствующее учение) тем не менее не будет лишним оттенить религиозными идеями о том, что смерть обладает глубоким духовным смыслом и может быть понята не только как биологическое поражение человечества, но и как таинство, к которому человек готовится всю свою жизнь.
Фото: Юрий Смитюк / ТАСС.
Максимальный предел духовного совершенства определяется в христианстве способностью “смерть попрать” – таково чудо воскрешения Христа, представляющего собой образ идеальной личности, к которому направлено духовное развитие верующих. Русский религиозный философ Н.А. Бердяев тем не менее писал по этому поводу, что бессмертие, возможно, было бы самым большим злом по отношению к человеку, превращая его жизнь в дурную бесконечность.
Однозначно одно. Необходимость преодолевать страх и страдания придает человеческой жизни духовную интенсивность. “Без страдания… не могла бы сложиться душевная жизнь и законченная полноценная индивидуальность”, – писал Вильгельм Дильтей. Что это значит?
Страдания, выпадающие на долю человека, даже самые тяжелые, на границе между жизнью и смертью, бывают необходимы для его духовной эволюции. Они дают человеку, в частности, опыт самостоятельного самопознания. Так, практика инициаций в древности подразумевала создание искусственных условий, в которых человек, подвергаясь испытаниям, в кратчайший срок, как бы в ускоренном времени, приобретал опыт их преодоления, а вместе с ним – духовную силу. Исследовательница тибетского ламаизма Александра Давид-Неэль в своей книге “Магия и тайна Тибета” упоминает интересный факт: у тибетских лам был обычай испытывать ищущих посвящения, к примеру, требованием проглотить зажженную свечу. При этом автор оценивает это как одно из самых простых испытаний.
Именно духовный опыт, который всегда дается в преодолении, определяет масштаб личности. Однако если мы поставим перед выбором современного человека, не лучше ли выстраданная уникальность, чем благополучная посредственность, вряд ли подобная дилемма придется ему по вкусу. Он непоправимо изнежен, а культ подвижничества, служения – сегодня безнадежная “архаика”. К теме духовного героизма не обращается современное искусство; еще реже встречаются образы тех, кто выбирает путь самопожертвования ради блага других. Сам собою напрашивается вывод: чем мощнее цивилизация – тем немощней и примитивней человек.
Не только ученые и философы-теоретики, но и деятели искусства, экзистенциальные писатели (Голдинг, Сартр, Кафка, английский прозаик Ричард Олдингтон), ставшие свидетелями эпохальных социальных катастроф прошлого века, обращаются к антропологическому смыслу технического прогресса. “Повелитель мух”, “Тошнота”, “Процесс”, “Замок”, “Все люди – враги” – в этих значительных романах обнажается условность прогрессивных достижений перед стихийностью жизни и неотвратимостью смерти, акцентируется подчас трагическая неизбежность абсолютного выбора между добром и злом, выпадающая из поля зрения в благополучных обществах, но со всей остротой вскрывающаяся в условиях неуправляемых жизненных обстоятельств.
Подобные выступления наиболее ярко звучат у Хайдеггера и других экзистенциалистов, у представителей франкфуртской школы в связи с определившимся на рубеже XIX-XX веков противостоянием сциентизма и антисциентизма. В многих своих сочинениях (“Бегство от свободы”, “Искусство любить”, “Душа человека”) Эрих Фромм противопоставляет типы непродуктивного и продуктивного человека. Первый пользуется всеми благами цивилизации, но сам создавать ничего не способен. Второй способен к духовному творчеству: он не примитивный потребитель, он создает свою реальность, наполненную уникальным смыслом, – не с помощью технических изобретений, внешних по отношению к нему средств, а своими мыслями, идеями, чувственными переживаниями. Он создает “из ничего”, подобно тому, как творит Бог.
Фото: ITAR-TASS.
В противоположность внутренне порожденному творческому акту внешнее вмешательство в организм и психику человека, освобождающее его от духовных усилий, по сути, означает не торжество человека, а его поражение: личное волевое усилие – квинтэссенция творчества. На этом замечании стоит сделать особый акцент.
Упомянутая выше практика инициаций, по сути, указывает на возможность автономного моделирования условий самопознания: действительно, если я не попаду в определенные условия, как я смогу сделать предположение о возможном масштабе своей личности?
Представление о нем дается человеку в интуитивном чувстве “предназначения”, исполнить которое и означает реализовать себя. Хотя бы косвенные указания на свое предназначение человек способен уловить даже в обыденном опыте. В культуре также присутствуют идеи о возможности кардинальных изменений личности, способствующих максимальному раскрытию ее продуктивности под влиянием исключительных обстоятельств.
В литературе второй половины XIX века подобные взгляды лежат в основе концепции ясновидения французского поэта-символиста Артюра Рембо. Его “ясновидец” – это человек, который распоряжается собой с целью достичь исключительного состояния сознания. Он готов на любой риск, ведь уникальная личность – это, перефразируя слова Стендаля о любви, “роскошный цветок, но тому, кто захочет обладать им, должно хватить отваги сорвать этот цветок, растущий на краю пропасти”.
Человек, однажды самовластно раздвинувший границы внутреннего опыта, с большей вероятностью успешно моделирует свою жизненную перспективу в рамках внешних по отношению к нему, даже самых жестких, границ – социальных или природных. И чем жестче эти ограничения, тем более уникальный путь он проходит. Такова суть духовного творчества: личные откровения опредмечиваются в общественной практике. Можно выразиться конкретнее: речь идет о творчестве, подразумевающем способность создавать оригинальное, оперируя границами. Для наглядности можно соотнести это обобщение с художественным искусством, конкретным видом духовно-практической деятельности.
В искусстве создание оригинального начинается не на пустом месте, а в рамках ограничений – под воздействием культурных образцов, пройдя испытание временем,