23 мая в мюнхенском Театре Принца-Регента (Prinzregententheater) состоится вручение престижных музыкальных премий имени Эрнста фон Сименса — одной основной, которую называют «Нобелевской премией для академических музыкантов», и трех поощрительных. Их присуждают самым перспективным молодым композиторам. В этом году основную награду получит всемирно известный испанский дирижер и гамбист Жорди Саваль, ему 84 года. А среди лауреатов поощрительных премий окажется герой нашего интервью Овик Сардарян — 33-летний композитор армянского происхождения, который живет сейчас в Берлине.
На официальном сайте Музыкального фонда Эрнста фон Сименса пишут: «Композитор Овик Сардарян уже создал значительное количество произведений как для оркестровых, так и для камерных ансамблей. Его музыка характеризуется микротональностью и полифонической сложностью». Но и сам Овик — музыкант непростой. Мы с ним поговорили.
Овик Сардарян. Фото из архива Овика Сардаряна.
— Овик, в интернете можно найти противоречивую информацию о вашем родном городе: в одних источниках указан Ереван, в других — город Севан, в третьих — арцахский Гадрут. Где же вы родились на самом деле? — Я родом из Гадрута: все мои бабушки и дедушки — из разных деревень Гадрутского района. Во время Первой Карабахской войны, после гибели моего отца и дяди, примерно за пять месяцев до моего рождения мою маму эвакуировали в Севан, точнее — в поселок Гагарин. Так что формально родился я в Севане и первые пять лет жизни провел там. Но потом мама второй раз вышла замуж, и у меня появилась полноценная семья. Мы вернулись в Гадрут, где, когда мне было семь лет, родилась моя сестра.
С двух лет я каждое лето проводил в Гадруте — и так продолжалось до моего переезда в Германию в 2015 году. И позже, до 2020 года, когда я приезжал в Армению, я, конечно, обязательно ездил туда, потому что там жили все мои родственники. С 11 лет я учился уже в Степанакерте. Жил с тетей, которая тоже переехала туда, чтобы учиться в университете. Я учился в обычной школе (в старшем звене — уже в классе с уклоном в естествознание), а также в музыкальной гимназии при музыкальном училище имени Саят-Новы. Этот факт в моей биографии тоже часто указывают неверно: я не учился в самом училище, а только в гимназии при нем. А в 2010 году я поступил в Ереванскую консерваторию.
— Кто в вашем детстве решил, что вы будете учиться музыке? — Я сам. Когда мне было 6 лет и мы переехали в Гадрут, то примерно год жили в доме, где была огромная пустая комната с фортепиано. Я провел в этой комнате целое лето — находился в ней с раннего утра до позднего вечера. Я даже ел там за фортепиано: мама приносила мне еду прямо туда, потому что я не мог оторваться от инструмента. Тогда я еще не умел ничего играть. Просто бил кулаками по разным регистрам и слушал эхо в этой большой пустой комнате. Экспериментировал с педалью. Или брал какие-то сложные аккорды в разных регистрах. Меня завораживал не сам процесс игры, а именно звук, его изменения во времени, его взаимодействие с пространством, с акустикой. Это был очень чистый и интенсивный музыкальный опыт. Потом я где-то два года плакал, потому что очень хотел в музыкальную школу. Мама — единственная в семье, кто ходил в музыкальную школу, — знала, что там есть, например, такая дисциплина, как сольфеджио, и на этих уроках уже нужно уметь писать. Поэтому в музыкальную школу я поступил только в 8 лет: сначала на фортепиано, а через год — на вокал.
— Какими инструментами вы сейчас владеете? — Я играю на фортепиано и на виолончели. Хотя официально пианистом я был только до 11 лет. Когда потом я переехал учиться в Степанакерт, то понял, что хочу стать дирижером, а для этого мне нужно лучше понимать оркестр. Поэтому я решил, что должен владеть струнным инструментом. Так, с 11 до 16 лет я занимался виолончелью. Абсолютно все хотели, чтобы я стал виолончелистом. Но, знаете, в детстве у меня был очень красивый голос, и вообще все, кто меня тогда знал, были в курсе, что я хорошо пою. Хотя именно лет с 11 у меня появилось чувство, что, возможно, я потеряю голос. При этом я не пытался его сохранить или восстановить.
„ Где-то к 14 годам я почти перестал петь — и почти одновременно начал сочинять музыку. Для меня это был очень естественный переход.
