Рисунок: Петр Саруханов / “Новая газета”. 18+. НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ГЕНИСОМ АЛЕКСАНДРОМ АЛЕКСАНДРОВИЧЕМ ИЛИ КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ГЕНИСА АЛЕКСАНДРА АЛЕКСАНДРОВИЧА.
Маск Нынешнее поколение будет жить при коммунизме. Это не я сказал и не Хрущев, а Илон Маск — только не этими привычными для нас, но не для него словами. Что не отменяет смысла сказанного: коммунизм на горизонте, и до него осталось совсем ничего — вроде как с год, от силы — два или три.
Об этом самый богатый человек в мире заявил своим акционерам, обещая не только им, но и всем нам утопическое будущее. Главной, как, впрочем, и пока единственной внятной чертой его будет центральный соблазн предыдущей программы построения коммунизма. Это изобилие. Бесспорное, ничем не ограниченное, для всех и даром. Каждому по потребностям, от каждого — ничего, ибо ничего не нужно.
Вскоре нам будет доставаться даром не только необходимое, но и желанное. — И будем мы, — вторит Христу первый триллионер нашей планеты, — как полевые лилии, которые тоже «не трудятся». За нас все будут делать роботы, которых станет больше, чем людей. Будущее окажется в их немозолистых руках и в их оснащенных искусственным интеллектом мозгах.
Этот проект вполне серьезно обсуждают экономисты и политики. Первых волнует, кто будет платить налоги, вторых — кто будет делить доходы. Наверное, у Маска есть ответы на все вопросы, но я ему все равно не очень верю, потому что помню, как он обошелся с купленным им твиттером.
Потратив на покупку семь миллиардов, Маск первым делом решил оптимизировать новый бизнес и сократить расходы. Не зная, как именно, он уволил уборщиц. Вскоре офисы заросли грязью и в уборных кончилась туалетная бумага.
В этом жесте узнается родовая ущербность технократов. Все они исповедуют максиму Витгенштейна: если деталь машины не работает, она не деталь машины. Но принципиальный функционализм годится в машинном, а не человеческом в обществе. Как сказал король Лир, «сведи к необходимостям всю жизнь, и человек сравняется с животным». Или роботом.
Поэтому, прежде чем перейти к строительству будущего, реформаторы стараются обкорнать настоящее за счет борьбы с бюрократом. Излюбленный враг, он всегда стоял на пути к утопии. Не диктатура, не чекисты, не цензура, не нищета, не голод, не террор, а всевозможные «прозаседавшиеся» мешали осуществлению планов счастливых преобразований.
Илон Маск. Фото: AP / TASS.
Так или иначе, опробовав свой метод на собственной компании, Маск решил применить его в масштабах всей Америки. Взявшись упразднять лишнее в государственном механизме страны, он быстро привел в негодность все, до чего дотянулся. Из экономии тоже ничего не вышло. Вместо обещанного триллиона для казны Маск заработал его для себя и отступился от державной карьеры. Все это еще не значит, что утопия невозможна. Не берусь судить. Но меня горячо волнует другой вопрос: как с ней и в ней жить, если она все-таки случится?
Хрущев Коммунизм вошел в мою жизнь примерно тогда, когда я научился читать. Конечно, не Третью Программу КПСС, а предшествующую ей советскую фантастику. Главной чертой будущего было все то же изобилие. Деньги, говорили эти справедливо забытые писатели, останутся только для того, чтобы покупать нужную лишь академикам (я это не придумал) роскошь, а именно — ковры. Капитализм интересовал их не меньше. Запад занимал огромное место в советской фантастике. Он-то и был ее тайной, которую авторы искали на Марсе, а находили в Америке. «Переулки были похожи на каменные ущелья, дворики — на клетки. Повсюду продавались орехи, углы в комнатах, акции, билеты в оперу. Монашки подзывали такси, чтобы ехать по своим делам в банк, ремонтную контору или на молитву». Читая это на новенького, я страдал от того, что победивший заокеанского соперника коммунизм хоть и достанется моему поколению, но только тогда, когда я вырасту хотя бы до восьмого класса.
Чем чаще я занимался подсчетами, тем больше мне хотелось воспользоваться придуманным теми же авторами анабиозом, чтобы заснуть и проснуться сразу в коммунизме, минуя трудности роста — и его, и моего.
Взрослые прощали мне мою юную веру. Сами они мечтали о том, чтобы будущее разобралось с прошлым и вынесло тело Сталина из Мавзолея. Задним числом я не могу представить себе никого, кто бы верил в осуществимость пресловутой программы КПСС. А если кто и говорил о коммунизме, то обиняками и неправду. Поэтому, когда мы читаем у раннего Солженицына, что «коммунизм надо строить не в камнях, а в людях», это не значит, что писатель верил в то, что говорил его персонаж. Несмотря на дефицит энтузиазма (во всяком случае, у взрослого населения), партийная риторика подробно обсуждала этапы строительства коммунизма. Но я перестал в него верить, когда вместо обещанного мне изобилия в стране кончился белый хлеб. Это случилось во время Карибского кризиса из-за Кубы, которую простаки считали аббревиатурой: «Коммунизм У Берегов Америки». Но и у барбудос с коммунизмом не ладилось, и они сели на русскую шею. Тогда считалось, что во всем виноват Фидель Кастро, обманувший нашего простодушного вождя. Об этом взрослые пели застольную антисоветскую частушку: «Ладушки, ладушки, Куба ест оладушки». На нас их (оладушек) не хватало, зато в школе детям выдавали по французской (чуть позже переименованной в городскую) булке в день, и я с гордостью приносил ее домой к обеду.
Никита Хрущев. Фото: DPA.
Другое дело, что эта практика никак не вписывалась в картины изобилия, которые нам обещал Хрущев, и я перестал верить ему и авторам его фантастики. В результате мне пришлось компенсировать их книги «Приключениями Незнайки…», где коммунизм был адаптирован для учащихся младших классов: свободный труд свободно собравшихся детей. Таким, в сущности, коммунизм и остался в книгах единственных писателей, сумевших в него честно поверить.
Стругацкие Подозреваю, что во всем социалистическом лагере не было никого, кто бы изобразил коммунизм так, что всем хотелось при нем жить, включая меня и авторов. Они долго верили в то, что писали, потому что приняли всерьез основополагающую идею Маркса, воспевшего мистерию труда. Кратко и убедительно символ веры ранних Стругацких выражает название их самой популярной книги — «Понедельник начинается в субботу». Сказка, предназначенная для младших научных работников, была нашим Гарри Поттером, но обещала больше него, ибо ставила во главу всего работу — интересную, захватывающую, завидную. Молодые Стругацкие отдавали должное легенде о коммунизме, обставляя ее оттепельным оптимизмом и подростковым юмором. В их будущем не было денег, разве что выданных для поездки к капиталистам, о которых с недоумением вспоминает герой «Стажеров».
Футурологи уже довольно давно предсказывали, что вскоре на любой фабрике останутся два живых существа: человек и собака. Первый нужен, чтобы кормить вторую, вторая — чтобы не подпускать первого к роботам, беспрекословно и беспрестанно, если им не мешать, выпускающим всю продукцию без вмешательства посторонних — нас. Об этом в пьесе все, как у Маска, который вряд ли читал Чапека и вторит ему невольно. «Один робот заменяет двух с половиной рабочих. Человеческий механизм чрезвычайно несовершенен… Рано или поздно его нужно было заменить». Роботы обеспечат изобилие, но главное в другом. «Прекратится служение человека и порабощение человека мертвой материей. Никто больше не будет платить за хлеб жизнью и ненавистью… Всё будут делать живые машины. А человек начнет заниматься только тем, что он любит. Он будет жить для того, чтобы совершенствоваться». Жгучий вопрос, который остается без ответа: чем именно будут заняты освобожденные — или вытесненные — роботами люди? Ведь как сказал один философ, «нам нужное убить свободное время, чтобы оно не убило нас». В этом ужасе перед бездельем слышен голос всей нашей цивилизации с ее приоритетом так называемой протестантской этики, которую можно назвать и конфуцианской, и любой другой из тех, что создали наш мир, обеспечили его комфортом и сделали надежным. — Люди — то, — кричит наша совесть, — что они делают! А если они не делают ничего, то это уже не совсем люди.
Обложка книги Густава Майринка «Голем». Воспитанный в этой вере, я сам больше многого другого боюсь остаться без работы — своей и драгоценной.
Мне тоже, как буржую Диккенса, страшна жизнь без каждодневного труда. Меня, как и всех, погоняет долг перед собой, требующий не п