. Василий Буров, руководитель консалтинговой компании Estonto Lab:
У меня нет данных — только наблюдения. Но иногда наблюдение точнее данных, потому что порой можно заметить то, что еще не стало предметом измерения.
В какой-то момент из разговоров о будущем исчезло «завтра». Не будущее вообще — люди продолжают строить планы, думать о детях, загадывать на следующий год. «Завтра» в смысле «скоро все изменится» — вот этого больше нет.

Поначалу было иначе. «После» казалось почти завтрашним — и очень понятным. Для большинства оно означало возврат: туда, где нормально жили. Для кого-то — просто к прежней жизни, для кого-то с приобретениями, для кого-то с моральной травмой и счетом к тем, кто это допустил, но возврат туда, где все было узнаваемо и устроено.

Это «до» стояло перед глазами как ориентир: рукой подать, надо только дождаться. Время шло. И «до» стало размываться — не исчезать из памяти, но терять конкретность. А текущее — как бы чудовищно это ни звучало — стало повседневностью. Не нормой в смысле «как должно быть», но нормой в смысле «как оно есть каждый день».

Горизонт сдвинулся: «после» из возврата к известному превратилось в прыжок в неизвестное. А неизвестное всегда дальше, чем известное. Я почти не слышу слова «послезавтра» — разве что от тех, кто профессионально думает о будущем и решается называть вещи своими именами. Но структура этого ощущения читается повсюду — в том, как люди говорят о переменах, и особенно в том, о чем предпочитают не говорить вовсе.

Когда сегодня думаешь о «будущем после», почти невозможно не думать о конкретном: после ***, после нынешнего режима, после геополитической турбулентности, после снятия экономических ограничений — список можно продолжить не только внутренними, но и внешними процессами. Одна начавшаяся прямо сейчас новая война в Иране чего стоит. Все это вполне реальные беспокойства, причем независимо от того, на какой стороне в той или иной схватке стоят люди (или, по крайней мере, за кого они болеют). Это, безусловно, важные вещи, и они заслуживают отдельного разговора — который, к счастью, ведется и без меня.

Но я хочу говорить о другом измерении того же момента. О том, в каком мире окажутся люди, когда все это закончится. Потому что мир, в котором наступит «после», — это уже не тот мир, из которого Россия выпала несколько лет назад. И это, мне кажется, меняет всё.

Мир не стоял на месте последние четыре года. Важнее другое: он менялся не событийно, а структурно. Не просто происходили новые вещи — менялась сама логика, по которой устроена реальность. Возьмем технологии. Искусственный интеллект за три года прошел путь от экзотического инструмента для специалистов до когнитивной инфраструктуры, встроенной в повседневность сотен миллионов людей. Он уже меняет не только то, как люди работают, — он меняет то, как они думают, формулируют вопросы, принимают решения.

Параллельно идет энергетический переход, который при всем количестве спекуляций вокруг него во многом уже стал реальностью: возобновляемая энергетика в ряде стран дешевле традиционной не в теории, а на практике. Биотехнологии после пандемии вышли на новый уровень скорости разработки — то, что раньше занимало десятилетия, теперь занимает годы. А в промышленности происходит, возможно, самое незаметное, но при этом самое глубокое изменение: роботизация и новые производственные технологии впервые сделали реальным возврат производства в страны с высокой стоимостью труда.

Глобализация в том виде, в котором она существовала последние тридцать лет — с максимальной специализацией, длинными цепочками поставок, производством там, где дешевле, — уступает место чему-то более фрагментированному и более локализованному.

Фактический отказ США от роли гаранта безопасности для Европы — то, что казалось немыслимым еще несколько лет назад, — уже происходит. Европа впервые за восемьдесят лет вынуждена всерьез думать о собственной обороноспособности, и думать быстро. Архитектура мирового порядка, выстроенная после Второй мировой и подправленная после холодной войны, демонтируется — без ясного понимания того, что придет ей на смену.

Фактором, который нельзя не учитывать, и быть участником, формирующим логику мира, является совсем не одно и то же. Россия сегодня присутствует в новом миропорядке скорее как пример оппортунистического поведения, под которое выстраивается защита, как сбой системы, а не как субъект, формирующий ее логику. Важно и то, что этот разрыв накапливается активно, а не пассивно.

Не на героев борьбы с прошлым, чья повестка законсервировала определенный момент времени вместе с его языком и категориями. А на тех, кто умеет объяснять и ориентировать в новой реальности — кто понимает логику мира, в котором предстоит жить, а не только логику мира, который хотелось бы вернуть. Этот разрыв ускорил и углубил то, что уже накапливалось.

«После» наступит не как момент политического события, или, точнее, не только тогда. Оно наступит как момент столкновения с реальностью, логику которой не знаешь, как читать. Именно поэтому главной эмоцией «после» скорее всего будет не эйфория освобождения, а растерянность. Не злая, не безнадежная — но глубокая.

Вопрос не в том, чтобы вернуться туда, где было понятно. Вопрос в том, чтобы войти в мир, который стал другим, — и научиться в нем жить. Это долгий процесс.

Проблема, о которой шла речь, глубже политической. И политическое «после», каким бы оно ни оказалось, не решит ее автоматически. Поэтому не «завтра», а «послезавтра» — это не пессимизм и не капитуляция.

Это точная интуиция о масштабе того, что предстоит. Вопрос не в том, чтобы вернуться туда, где было понятно. Вопрос в том, чтобы войти в мир, который стал другим, — и научиться в нем жить.