Иван Елагин. Он был маленький, худенький, но когда читал стихи, он выпрямлялся и становился выше своего роста. И его глаза сверкали. В свидетельстве о рождении он был Уотт-Зангвильд-Иоанн Матвеев, но он просто предпочитал называть себя Иваном, и почему он выбрал себе псевдоним Елагин – остается неизвестным.

Поэзия была всем для него – воздухом, местом жизни, лекарством для души, способом общаться с собой и другими. Он написывал стихи всюду: в бодрой Советской стране, где его отца расстреляли, в оккупированном немцами Киеве, в лагере UNRRA под Мюнхеном, в ярком огнями Нью-Йорке, в Чайна-тауне, где китаянки торговали веерами…

Он был потомком поэта – сыном поэта Владимира Марта, чьи сборники стихов теперь можно найти лишь среди редких книг в больших библиотеках. В Харбин, куда семья попала после революции, отец ходил в опиумные притоны, а в Москве, куда семья вернулась, стал пить запоем. Судя по имени, которое он дал сыну, отец был большим историей. Он вызвал скандал в ресторане, избил гэпэушника и оказался в Бутырской тюрьме.

А мамы Симы уже не было рядом с сыном, она заболела от горя и долгое время находилась в ленинградской психиатрической больнице. Без отца и матери он стал сиротой и уличным вором. Но друг отца вытащил его с улицы и отправил к отцу в Саратов. “Недолгое счастье жизни со своим отцом он помнил на всю жизнь. Он помнил, как к нему в дом приходил гость из Японии, рассказывал о стране и в знак особой дружбы поставил на его лоб печать, символизирующую фамилию Вогау. Это был писатель Пильняк.

Он учился на врача в Киевском мединституте. В оккупированном немцами Киеве он работал врачом скорой помощи, представляя себя немцем по национальности, указывая на свое имя – Зангвильд. Но для друзей и близких он был Заяц. Или Залик. Первую зиму оккупации он провел в доме без отопления, носил домой воду в ведрах, которая замерзала. Он ходил по улицам, где висели повешенные на фонарных столбах.

В комнате, покрытой инеем, он с женой составил сборник стихов на машинке. Тираж – один экземпляр. Он работал врачом в родильном доме, но никто не рожал. Он понимал логику советского следствия: работал под немцами – значит, работал за немцев. Поэтому при приближении Красной армии он с беременной женой ушел из Киева на запад. Он приехал в Мюнхен в лагере для переселенцев и назвал себя и их “беженцы-отверженцы”.

Он жил в уголке, отделенном одеялом. За другими одеялами звучала музыка, в коридоре торговали маринованной селедкой из детской ванночки. Он боялся, что его выдают советской власти, поэтому он говорил, что до войны жил в Сербии и предъявлял фальшивое удостоверение с печатью, вырезанной из картофеля.

Иван Елагин. Фото: prosodia.ru. Поэт, который не опубликовал ни одной книги на родине, в послевоенном Мюнхене сразу же издал две. Но кто были его читатели? Такие же отверженцы, ушедшие от советской кары, власти и жизни вместе с немцами. “Мы будем смотреть на восток, но идти на запад”.

На американском военном транспорте он прибыл в Америку, качаясь в подвесной кровати в “ямине трюма”, с ворохом старых одеял и стихами в голове; в Нью-Йорке он стал полы мыть в ресторане и наслаждался виски в барах, магазинах, переполненных товарами. Он писал рекламные объявления в стихах и был корректором. Учился в Университете Нью-Йорка.

Он прошел Нью-Йорк – “город грозный и грандиозный” – пешком, любил женщину с узкими глазами, похожую на египетскую фреску, играл в карты с одним эмигрантом и в шахматы – с другим (который давал ему ладью в подарок). Он слушал джаз на крыше небоскреба, работал в транспортном отделе гостиницы и на фабрике резиновых изделий, где сам изготавливал надувные матрасы.

Как все это связано, какие взаимосвязи между старыми одеялами и надувными матрасами, Киевом и Нью-Йорком, роддомом без рожениц и маринованной селедкой в ванночке, немцами на Крещатике и джазом на крыше? Как можно объединить все это в одну жизнь, пережить, вынести? Он пережил, но теперь: как понять?

Понять невозможно. Нельзя понять, что происходило с человеком в середине XX века, в этом абсурдном времени, сколько бы ты не пытался понять историю – видишь только кровавый абсурд. Идеи прошлого века о преступлении и наказании, ответственности за действия и личной вине были аннулированы, над миллионами жертв, над толпами беженцев висят слова “Без вины виноватые”.

Без вины виноват твой отец, который ходил дома в цветастом халате и круглой шапочке, добрый, сильный, дорогой отец, с которым ты ловил рыбу в Днепре и жарил картошку на костре. Навсегда ты запомнил, как отца уводили, как за ним шли военные с винтовками в руках. Где-то там, за океаном, на бывшей родине, твоего отца сапогом убросили в братскую могилу.

А где твоя мама Сима? Она умерла в блокаде Ленинграда в психиатрической больнице. А где ты сам? И он в Америке, он теперь американец, но живет, страдает и испытывает в душе неисчезаемое, давнее, предшественное, такое же неизгладимое, как цвет глаз, состав крови, рисунок линий на ладони. Это память и русский язык.

Не закончивший медицинское образование в Киеве, он получил высшее филологическое образование в Нью-Йорке и спустя годы стал профессором русской литературы в Питтсбурге. Но по ночам в спальне профессора он покрывается холодным потом: кошмар повторяется с ним в светло-серых сумерках, когда к нему зашел какой-то незнакомый человек в поезде, спрашивая документы. Но у него их не было!

Он снова стал беженцем-отверженцем, человеком без документов, бродя вместе с женой по разрушенным европейским городам. Его стихи часто напоминали о его бездомной и несчастливой жизни, что ближе к прозе, но сквозь его стихи всегда просвечивает и мерцает таинственная звезда.

За Новым Светом раскачивается Старый, Владимирская горка отражается в стеклах небоскребов Нью-Йорка. Мучительным видением перед глазами вдруг появляется кленовое дерево под далеким окном. Время как будто перемешалось. “Мы уезжали из Чикаго, а может быть из Конотопа”. Три паренька качаются на фонарях в старом Киеве, который всегда оставался с ним.

Под звуки симфоний Стравинского его стихотворный Петрушка вынужденно умывает головы цыган, доктора и немца. Сам он – Уотт-Зангвильд-Иоанн-Иван-Заяц-Залик-Матвеев-Елагин – с напряженным недоумением изучал свою судьбу. И мы тоже пытаемся разгадать. Дикая, невероятная судьба. И то, что многие в ХХ веке поделились такой же дикой и невероятной, не делает ее более осмысленной. Что он, именно он, заслужил лишение родины, мученическую гибель родителей, жизнь бродяги? В чем личная, непосредственная вина человека? Нет вины. Сверхличная сила взяла человека и толкала, била, тащила; крошечный комок среди других комков. Но его душа оставалась.

Была полная стихов идеи, которые он сочинял бесконечно, для себя, для друзей, таких же беженцев и эмигрантов как он, для газеты “Новое русское слово”, для журналов с ограниченным тиражом, выпускаемых в городах с не русскими названиями. Но может ли в этом разрозненном публикации в неизвестных журналах быть смысл его жизни? В рамках всеобщего бессмысленности, пересечения комкообразных частей по странам и континентам, он видел свое – возможно слабое, невнятное, но свое – назначение в том, чтобы его стихи – “всего лишь четыре строки” – вернулись в Отечество. О Россия – черная тьма… О, куда они делись близкие? Они входят в наши дома, Они щупают наши постели… Разве мы забыли, Как звучали полуночные колокола, Останавливаясь у ворот, Черные автомобили… Что это такие мученники, сироты? Мы все забыли? Мы все еще разбиваем руки в гневе, и проклинаем, но в лабиринте повседневности мы отупляемся с каждым днем. И, почувствовав равнодушие, мы застреваем в слякоти существования, и внуки забывают дедов, точно так же, как забыли и сыновья.

В ту темную пору отца увели из дома. Под рыдания ветра загробного, казалось, в тот год треть страны ушла в могилу под конвой. Год пыток, гибели, сталинских депортаций, процессов, массовых расстрелов. Руководители буйствовали, сломав стране хребет и принося беды на сотни лет. Год ссылок, отделений, арестов и тревог, год всеобщего грабления! Вспоминаю блеск начальственных ботинок и гневные выпады управляющего. Он повсюду, подобно шакалу, разыскивал беду, и, будучи опытным аферистом, он сразу помог. Чья-то комната с балконом