Иллюстрация: Петр Саруханов / «Новая газета».

«Я — русский!» (Шаман)

Если задаться вопросом, как сегодня идентифицируется «русское», — то в первых рядах выходят давно известные, довольно отвлеченные и неопределенные понятия: «русская душа», «русская идея», «русский мир» и тому подобное. Кроме того, с каждым из этих понятий практически всегда идет в связке еще одно — «народ», — что тоже никак не прибавляет определенности.

При этом сами носители «русского» не обладают сколько-нибудь ясным мнением о своей идентичности. Она существует для них в качестве отсылки на некое внутреннее ощущение, слабо поддающееся рефлексии. А также в качестве нескольких расхожих и не связанных цитат из инока Филофея, Тютчева, Бердяева — вплоть до культовых реплик из фильмов Балабанова.

Однако в подавляющем большинстве случаев даже такое в высшей степени неясное представление вызывает у его носителей чувство глубокой удовлетворенности. Они принимают его как нечто полноценное, законченное и, по большому счету, ни в какой специальной рефлексии не нуждающееся. Некоторые же, наиболее радикальные, которых, впрочем, немало, — укрепляют эту «картину мира» весьма сильной нелюбовью ко всему, что в нее не входит.

«Русское» есть то, что между Азией и Европой, но не их смешение, а скорее — им противостояние.

«Русское» как особенный последний оплот, «катехон спасения» между безднами Азии и Европы. В самой же радикальной интерпретации — последний оплот «человечества» между «чурками» и «жидами».

Но до крайностей обычно не доходит. Наиболее расхожий представитель сегодняшнего «русского человека» о своей идентичности практически не думает и не говорит, а если все же приходится говорить, тогда, да, — он ссылается на «особый путь», который «умом не понять». И, возможно, что-нибудь еще про «третий Рим». Скажет он обо всем этом хоть и убежденно, но без скольких-нибудь основательных познаний в области упомянутого.

А также без особенного воодушевления, как говорят о вещах настолько привычных и естественных, что никакое особенное отношение к ним не требуется. Подобно тому, как полвека назад типовой «советский человек» говорил как о само собой разумеющемся о «пятилетнем плане», «борьбе за мир» и «тезисах о Фейербахе».

Вероятно, все эти идентификационные ощущения и понятия, относящиеся к «русскому», как и те, что ранее относились к «советскому», — свидетельствуют совсем не о какой-то неотчуждаемой «внутренней природе» людей, живущих на известной территории и говорящих на известном языке. Дело здесь не во врожденной антропометрической «субстанции», которую, если следовать идеям ведущих христианских философов, бог в принципе и не дал людям, будто намереваясь посмотреть, что они выберут для определения себя сами, из собственной свободы.

„«Русский», как и «советский», — не врожденное качество. Это не что иное, как усвоенный способ описания жизни, сценарный сюжет, по которому собирают «картину мира» те, кто не собирает ее самостоятельно, индивидуально, — т.е. безусловное большинство людей.

Это коллективные идентичности, которыми пользуются не склонные к свободной рефлексии люди.

Устойчивость любых коллективных сюжетов обратно пропорциональна развитию индивидуального сознания. Всё, что в истории человеческой мысли рождается глубокого, — это плоды индивидуального, особенного типа сознания — не коллективного. Хотя представители коллективного всё время присваивают себе эти плоды, вписывая в общую сюжетную линию то, что возникало вне ее, трансцендентно в отношении к ней и зачастую вопреки ей.

Общим здесь является лишь язык выражения, который сам по себе существует вне приверженности какой-бы то ни было определенной сюжетной линии. Ибо язык, если верить Хайдеггеру, — «дом бытия», а в таком «доме» нет и не может быть по-человечески понимаемого «порядка», ибо в нем имеют место все, какие только возможно, парадоксы, синтезы и антагонизмы сюжетов, идей и смыслов. Язык трансцендентен какой-бы то ни было коллективной, «народной» идентичности».

Не исключение и русский язык, который лишь условно носит это свое название, но по своей сути остается свободным от тех идентификационных рамок, которыми определяют себя «русские люди» в разные периоды своей истории.

Да, всякого рода политические доктрины практически всегда имеют намерение присвоить себе управление языком — но язык всегда от них ускользает. Скажем так: говорящий по-русски совершенно не привязан к тому, чтобы и «думать по-русски», ибо второе — это уже в чистом виде вариант политической идеологемы, содержание которой связано не с языком, но с определенной типологией власти.

Если где-то и есть принципиальная устойчивость в человеческой идентификации, то лишь там, где речь идет об индивидуальном. Там, где человек на собственный риск дает ответы на главные «проклятые» вопросы: кто он, зачем он здесь и на что он может надеяться. Человек, нечто познавший на опыте собственной жизни и собственного разума, уже не спутает это ни с чем, не заменит с легкостью на что-либо иное, предлагаемое ему, — хотя бы и предложение было из ряда тех, от которых «нельзя отказаться». Но если всё же заменит и последует за обстоятельствами — то и тогда внутри себя он будет знать истинное для себя положение вещей и будет жить в этой двойственности, в этой своей внутренней драме.

Индивидуальная идентичность не выходит за пределы одной, конечной человеческой жизни. Она не может передаваться от одной личности к другой, «от отца к сыну» — это здесь не работает и не может работать, ибо суть такой идентичности в том, что она обретается непосредственно самим человеком, в его личных особенностях и обстоятельствах.

Это — конечная идентичность, хотя внутри себя она может заключать совершенно бескрайние, бесконечные вещи, например, такие, как «бессмертие души». Но эти вещи никому нельзя передать напрямую — «бессмертие души» нельзя передать «по наследству». Можно лишь говорить об этом, показывать это на словах и образах — на усмотрение и узнавание для тех, кто тоже делает собственный выбор. Потому как среди «внутренних бесконечных вещей» есть такие, которые хотя и открываются исключительно на индивидуальном пути — но открываются не только для одного.

То же «бессмертие души».

Всегда находятся те, кто говорит о коллективной, «народной» идентичности, построенной на словах и образах, оставленных известными творческими индивидуумами, — то есть на так называемом культурном наследии. Но они говорят нечто несоответственное. Те, кто ориентирован на коллективную идентичность, так называемые массовые пользователи, — они могут быть даже и хорошо знакомы с великими артефактами литературы, философии или искусства. Но их сознание и жизненный сценарий никак не определяется этим.

Великие творческие артефакты создаются в одиночном, индивидуальном жизненном сюжете — и только в таком сюжете могут усваиваться. Там, где мыслят и живут в коллективной «картине мира», — там ни литература, ни философия, ни искусство не могут быть чем-то большим, нежели декоративными элементами. Или элементами идеологических доктрин.

Представление о них может передаваться из поколения в поколение, может входить в образовательный контент — но влиять это ни на что не будет. Вне индивидуума «культурного наследия» просто не существует. Невозможно на коллективном уровне усвоить поэзию Блока или симфонии Шостаковича.

Но для индивидуума культура тоже не есть «наследие». Для него она есть персональный, особенным образом открываемый и проживаемый горизонт его будущего.

Известные разговоры о том, что, например, Пушкин или Толстой являются «народным достоянием», — есть не что иное, как очевидное лицемерие. К слову, самое впечатляющее и масштабное празднование памяти Пушкина, приуроченное к столетию его смерти, — состоялось в 1937 году. Был ли этот год в жизни страны годом высокой поэзии?

Коллективная идентичность формируется совсем по-иному, чем индивидуальная, — не через персональный опыт и самонадеянный эксперимент, но — через усвоение и повторение представлений, уже имеющихся и обладающих наибольшим авторитетом. Люди получают сюжеты для своего сознания и существования с двух сторон: из непосредственно окружающей их социальной, семейно-родовой среды и от установленной над ними власти. Живи так, как живут рядом с тобой, и соответствуй тому, что говорят тебе сверху. Окружающее, «низовое» воздействие определяет образ жизни и ощущение от жизни. Воздействие «сверху» на стратегическом уровне определяет образ мысли.

С одной стороны, так сформированная идентичность может быть абсолютно стабильной и не изменяться веками. При том условии, что в неизменном виде сохраняются источники воздействия на людей, и в первую очередь — методы властвования над ними. Чем меньше развития внутри себя имеет власть и ее элиты, чем меньше у власти «творческих сомнений» в самой себе — тем