Алексей Бабий. На втором плане Владимир Сиротинин — первый председатель красноярского Мемориала. Фото: архив.

Умер Алексей Бабий. Ему было 71 год. Красноярский Вергилий, человек с фонарем, тот, кто светил и освещал местную тьму — избыточно распростертую. Кто проводил желающих по ней, слушал ее голоса, описывал ее и систематизировал. И выводил из тьмы тысячи, сотни тысяч имен.

Все эти поднятые из праха и названные стрелочники из Уяра и слесари паровозоремонтного завода, хормейстеры и конюхи, скрипачи и матросы, их растоптанные семьи, все эти мужчины, женщины, дети и старики, юноши, девушки появлялись в толстых томах Книг памяти Красноярского края и на сайте красноярского “Мемориала”, чьим председателем был Бабий. Он наполнял эти мартирологи, а сами книги издавались региональной властью (где во множестве тоже работают дети детей репрессированных и ссыльных). И местное общество “иноагентом” не назвали. Но оно было одним из учредителей международного “Мемориала”, а его российское государство признало “иноагентом” и ликвидировало. Затем признало движение — нежелательным. Затем — экстремистской организацией. И деятельность его запретило.

Но собрание красноярского “Мемориала” еще до этого само закрыло юрлицо и продолжало — до полного запрета — работать без счета и печати. Это было просто: „ каждое утро Бабий вставал и до позднего вечера оцифровывал сотни тысяч писем, мешками приходивших к нему с коллегами со второй половины 80-х, сотни тысяч выписок из архивов, переснятых документов. Разумеется, тот сайт красноярского “Мемориала” — с именами и судьбами — после апрельского решения Верховного суда исчез. Алексей болел.

6 сентября мы с ним списались. “Я тут залетел в БСМП (больница скорой медпомощи. — А. Т.) со стариковскими проблемами, выберусь недели через две”. 15 сентября написал ему новое письмо, отправил по электронной почте, он всегда отвечал сразу, а тут — молчание.

Что будут знать новые люди о репрессиях в огромном Красноярском крае без этих десятков тысяч страниц документов и свидетельств из первых рук? Ведь эту энциклопедию уже не скормят суверенному ИИ.

Сайта Бабия в Сети больше нет, он, вероятно, в облаках (облачных сервисах), но есть, например, пока сайт “Новой”. Иноагентский, но всё же живой. На его страницах Бабий присутствовал все последние десятилетия, в 2016–2017 годах вел свою регулярную рубрику “Портрет и вокруг” (черно-белые фото с небольшими историями, в коих, как в капле, большая история государственного террора), неизменно откликался на просьбы об экспертизе/комментарии. Или об экспедиции в какую-нибудь гулаговскую глушь/заброшенный поселок спецпоселенцев. Вергилий не отказывал, и лучшего попутчика к “глубинному народу” не бывало: все старше сорока о красноярском “Мемориале” или даже о нем, лично Алексее Бабии, знали. И уважали. Вот уж кто являлся почетным гражданином Красноярского края не по чиновничьим бумагам, а в действительности. Ему делегировали часть своих, народных, функций, он отвечал за коллективную память, противостоял забвению, делал за всех эту артельную работу, и люди это понимали. Видели, как он (один за всех) стоит среди сосен (почему расстрельные полигоны устраивали чаще всего именно под соснами?), и вот эти сосны в рассеивающемся мраке сдвигаются и бредут по склону. Солдатами разбитых полков, поротно. Зэками, выводимыми в промзону. Дымчатые сущности, имена собственные идут перед ним, мимо него, а он пытается всех их запомнить, записать. Составить списки.

Математик и айтишник еще с советских времен, Бабий вообще-то происходил из деревни, из крестьян, и подход у него к делу был крестьянский и жалел, по-моему, он больше всех именно крестьян. Неустанно твердил, что государственный террор — это не одни лагеря и расстрелы, это и спецпоселенцы, и лишенцы (лишенные избирательных прав), это трагедии миллионов. А спецпоселки для ссыльных уже стерлись подчистую, будто их и не было никогда, и даже их списков нигде нет… “Еще предстоит,” — говорил он. И каждое утро вставал и делал эту бесконечную работу.

Делал до последних дней — хотя еще в начале нулевых понял, что “Мемориал” потерпел “полное фиаско”. И дело даже даже не столько в том, что еще с 1997-го архивы начали закрываться вновь, а в том, например, что дела лишенцев родственники в архивах вполне могут получить и сегодня, но они им — не интересны. В наших последних с Бабием разговорах он констатировал, что “проработал” более двадцати тысяч таких дел, а “листов использования” (когда дело кому-то выдается, там пишется — такого-то числа такой-то человек ознакомился, ну или скопировал такие-то листы) увидел не больше ста.

Дела лежат не затребованными с тех самых времен, они никому не нужны — ни историкам, ни родственникам. “Кроме меня, получается.”

“Soviet man is the only thing the Stalinist team managed to perfect. By hot forging method. The Great Terror played its role, of course. A completely new commonality emerged. Soviet man is a completely separate entity, incomparable, and the most terrifying thing about him is that he reproduces. You look at people born in the 90s, in the 2000s, and in their worldview, many are typical Soviet people. With all their peculiarities, habits. This self-replicating model is very successful. And — for a long time.”

“No truth is needed for our people. Even in the late 80s, what did they discuss in the smoking rooms? Some yellow facts, Beria’s mistresses, horror stories about camps. No understanding neither then, when it was trending, there was a lot of publications on this topic, nor afterwards, when deep research appeared, nothing happened. No matter how much was said about the Great Terror, how it was organized, what the kulak operation was about, there were quotas and so on, and so on, and after all this not some ordinary people, but journalists are spreading rubbish about repressions against Bolsheviks-Leninists. As if the XX Congress just passed yesterday, and they still haven’t got the message.”

“We are moving forward all the time, but we always arrive back. This means that we are moving in a circle. What was a tragedy turns into farce, which immediately turns into tragedy… There were freezes, then thawing, then freezes again, ahead is thawing again, then freezes again, then again… And then the sun will go out, and everything.”

One column by Alexey in “Novaya” was not printed. Not because it didn’t fit — it’s just something that happens in a newspaper with its constant buzz. It was about Professor Terletsky. In 1937, under his name, a short angry note condemning Trotskyist bandits, right-wing separatists, traders of their homeland and agents of international fascism — Bukharin, Rykov and those like them — was published in a Krasnoyarsk newspaper. The archive. Probably, it was important, wrote Babiy, for the voice of a respected scientist to be heard among workers and collective farmers. He could have refused, but that was risky: if you don’t speak out against enemies, then you are an enemy yourself. But by agreeing, he risked nothing. Who were Bukharin and Rykov to him, who were shot anyway? This article was supposed to be a protection letter. In fact, it says, “I’m not involved, not me! Don’t touch me!” However, the letter to the newspaper in February 1937 from the professor did not save him. He was arrested on July 2, tortured in prison, and shot.

It is impossible to win under a totalitarian regime. Whether you are loyal or disloyal, useful to the authorities or not — you can die simply because someone needed your life. The power does not owe you any obligations. Whether you write thousands of necessary notes like Terletsky, sign thousands of death sentences like Yezhov — no one will show you gratitude, no one will appreciate your loyalty because in reality, you are nobody. Don’t play the games of totalitarian power, Alexey wrote, — you won’t win anyway. You can’t win, but you can triumph. You will die anyway, but there is a possibility to die as a human. Just don’t participate.

And the title was such: “Leave hope, all who dwell here. Non-doing against doing.”

This was actually Babiy’s philosophy, he came from Leo Tolstoy to Henry Thoreau in his youth and valued him throughout his life. And Thoreau, among other things, talked about people making entirely useless, unnecessary movements. And as a result — “man stirs up much dust when he dies.”

Babiy did not stir up the dust. He adhered to the same practical stoicism even in his site-building, his sites (where “Krasnoyarsk Internet” began) were simple and reliable, like an AK-47 rifle, and in reality, of course, even now they can be easily restored, in a completely different era. Cutting off the unnecessary is the toughest part.

Babiy knew how to do it. Although it was not obvious next to him, he was from the hippie generation, albeit from the other side of our globe. And they were also inspired by Thoreau, all of him, Emerson, that transcendentalism. And the nature of that pre-last century America in some ways was equal to Siberia at the end of the USSR and the beginning of the Russian Federation. Where and when Alexey began his life’s work.

And Alexey, essentially, like in Easy Rider, endlessly rode towards that pickup in the finale. That was all that was required; the rest is smoke.

And now he will always be moving forward. He is on the map of his homeland.