Семен Надсон. Коллаж.
Всего лишь осталось два портрета, две фотографические карточки на плотном картоне. На одной изображен он в офицерском мундире с большими погонами, портупея через грудь, круглые очки на лице. На другом он уже не представлен в образе военной строгости, а обличье другое – черный замшевый пиджак, длинные волосы, ввалившиеся щеки, лицо идеалиста, облик богемы. И его лицо истончилось. Вероятно, это болезнь, та самая, которая уже подтачивает его силы, вызывает высокую температуру, болезнь, конец которой ему без сомнений. В свои 22 года в автобиографии он записал “в 1884 начал умирать”. Остается лишь два года жизни. Дивная короткая жизнь, будто поднятая на крыльях над болотом и грязью, над толпой и злобой дня, жизнь, стремящаяся к правде и счастью, обреченная жизнь, в которой так много смерти, так невозможно и абсурдно много смерти.
“Детство – предвкушение в раю: он был “маленьким деспотом и маленьким чудом” (из автобиографии), его мать любила его до безумия. В четыре года он умел читать, в шесть лет влюбился в девочку Лелю, в девять сочинял стихи и рассказы, в которых главным героем был благородный мальчик Ваня. Но как жестоко и грубо был разрушен этот рай! Его отец умер, отчим повесился в приступе безумия, мать умерла от туберкулеза. После смерти родителей он жил в семье брата матери. Это была богатая семья, он ничего не знал о физическом или материальном недостатке. Даже в качестве школьника ему давали деньги на папиросы. Но он чувствовал одиночество, сиротство до отчаяния, тосковал по матери, слышал шуршание ее платья и ее голос по ночам. Она приближается к нему, его обнимают ее теплые руки, и ее голос: “Привет!” Но ее нет… И если он плакал, ему презрительно говорили: “Опять начинается жидовская комедия”.
“Долго я замечал, что я лишний в семье дяди, что меня держат потому что неловко было бы выкинуть меня за дверь, как собачонку, и, странно, тем больше я осознавал свою роль в доме дяди – роль приживальщика, тем больше было злорадства осознавать это, понимать, что я с детства испытал горе и начинаю вырабатывать презрение к людям и земле, возвышаясь над легкомысленной или развратной толпой моих друзей и сверстников”.
Дядя и тетя, подбирая для него жизненный путь, выбрали военную карьеру – стабильная должность, гарантированный достаток. Они совершенно не видели и не понимали его – чувствительного, неверного, искушенного игрока на скрипке, поэта. “Что меня ожидает впереди? Густая тьма, грубая жизнь военного офицера”. В Павловском военном училище он маршировал среди еще трех сотен кадетов, стоял на карауле по ночам, изучал тактику и знал, что будет плохим офицером, потому что не сможет терпеть грубость и несправедливость, выйдет из-под контроля, скажет лишнее и попадет под суд. Он ненавидел дело, к которому учился, и понимал четко, без романтических героических туманов, что учится ужасному – убивать. От горя его забросило в лазарет, он не хотел жить, отказывался от лекарств, сидел у открытого окна, чтобы подхватить простуду.
Вот он, Семен Надсон, еще один офицер в русской поэзии – после дерзкого Лермонтова, которого он знал практически наизусть, после лихого Давыдова, пьяного и сражающегося, после прагматичного Фета, чьи стихи шли рука об руку с его хозяйством. Но он был другой. В нем не было дерзости, не было ярости, не было прагматической настойчивости, была только утраченная душа, стремящаяся к идеалу. “Такое лицо, как у него, поражало своей врожденной, вдохновенной честностью. Честность не в том, чтобы говорить правду на каждом повороте, а в том, чтобы быть честным перед самим собой, внутри себя. Честность в знании своей слабости и своей малости, честность в том, что знаешь свою неспособность верить и пылкое желание веры. И все это живет и движется в нем в беспрерывном, мучительном самоанализе.
О Наташе, которую он любил, мы узнаем из его дневника – она была с голубыми глазами, носила синее платье и диадему в своих “роскошных русых волосах”. И теперь ее нет, она умерла от быстро прогрессирующего туберкулеза. Снова смерть! Сколько же смерти может быть в одной человеческой жизни? “Не могу поверить, что она умерла – я часто целые ночи жду ее, обманываю себя, говорю себе, что она пришла, разговариваю с ней и доходит до такой степени, что это практически обесчеловечивает меня…”. “У меня есть талант, в этом я убедился – и именем ее я клянусь не внести ни одного ложного или неискреннего звука в свои песни, ни одного покупного слова”. Его стихи, о чем бы они ни говорили, полны безысходности – его короткая жизнь знает, что приближается ее конец, его уставшая душа борется в жизни, как птица в плену, и не может освободиться к другому небу, другому свету. Болезнь освободила его от военной службы, и он попытался излечить туберкулез на Кавказе в благотворном воздухе, в Висбадене и Канне, в теплом воздухе Украины, но спасения не было. Таким образом, все те смерти, которые он пережил, проникали в него через болезнь и вели его к собственной смерти.
Дом в Ялте, где жил Надсон.
Он умирал в вихре восторженных поклонников, декламирующих его стихи, и в потоках газетных грязи, которые на него сливал критик Буренин, обвинявший его в том, что он симулирует болезнь, чтобы собирать благотворительные пожертвования. Хряк, состоящий из одной отвратительности, Буренин писал о нем бесконечную чепуху и наслаждался сам собой и своей подлостью: “Я написал еще два-три насмешливых пародии на его гимназическое посвящение своей поэзии умершим девушкам, которых он “любил”, и подобные пошлости из его интимных и гражданских стихов. Надсона, провоцированного окружающими евреями и перезрелыми психопатками, необдуманно втянули в раздражительные споры”.
Во время бреда болезни, с воспаленным легким, полупарализованным телом, он лежал в постели и собирался встать и отправиться из Ялты в Санкт-Петербург, чтобы встретиться с воинствующим пустозвоном в поединке чести, которой тот не обладал.
Когда-то, будучи подростком, он написал стихотворение, в котором пожелал себе, чтобы его совесть была спокойной до могилы. Но на краю могилы не было покоя совести, там были муки и смятение обиженной души. Однажды, также будучи подростком, он, услышав полуночный бой часов, “написал на бумажке три желания: “Здоровье, Слава, Любовь Наташи”. Слава пришла – поклонники, овации, цветы, Пушкинская премия, – но на что нужна ему слава, умирающему, униженному, оскорбленному, с таким количеством смерти внутри? Он знал, что его скоро забудут. И это не все. Над ним, забытым, будут смеяться, издеваться над его искренностью, его поэзия будет признана безнадежно устаревшей, и люди пожимут плечами: “Что они видели в этом Надсоне? Как можно читать этот поток однообразных, написанных на одной ноте мрачных строк?”
В летах Брежнева, я купил его сборник стихов в букинистическом магазине. Сборник рассыпался на страницы, они были желтые и хрупкие. Мой друг того времени, ночной сторож из литературного музея Пушкина на Пречистенке – я работал ночным сторожем в этом музее – переплел книгу для меня. Он был мастером в этом деле, переплетал книги для друзей, делал прочные и красивые обложки. По ночам, в музее, рядом с книгами князя Вяземского и его фортепиано, мы слушали группу Deep Purple и обсуждали поэтов. Среди них был ранимый, стремящийся к недостижимому идеалу Надсон. Мой друг, мой брат, усталый, страдающий брат, Кто бы ты ни был, не падай душой. Пусть неправда и зло царят повсеместно, Над омытой слезами землей, Пусть святой идеал поруган и уничижен, И течет невинная кровь, – Верь: придет время – и уничтожится Ваал, И вернется на землю любовь! Не в венце из тернов, не под гнетом цепей, Не с крестом на горбатых плечах, – В мир пришествует она в своей мощи и славе, С ярким факелом радости в руках. И не будет на земле ни слез, ни ненависти, Ни безкрестных могил, ни рабов, Ни нужды, мерзкой, мертвенной нужды, Ни меча, ни позорных столбов! О друг мой! Это светлое пришествие не мечта, Это надежда не пустая: Огляньтесь,- зло слишком тяжело обрушивается вокруг, Ночь слишком темна! Мир утомится от страданий, скороится в крови, Унесется безумной борьбой, – И обратится к любви, к бескорыстной любви, Глаза, полные скорбной мольбы!.. 1880
Travel News. Magazine.”