Минувшие выборы в Государственную думу стали историческими. Их называли референдумом о боевых действиях: продолжать или прекращать. Но единственную партию, которая выступала за мир, вычеркнули из бюллетеней еще за месяц до голосования — на фоне ее растущей популярности. «Яблоко», шедшее на выборы с программой из одного пункта — «прекращение огня», — набрало сотни тысяч подписчиков в соцсетях и даже, по данным государственных социологов, могло стать второй по числу депутатов фракцией в Госдуме. Когда партию снимали с выборов по иску националистов, поддержать ее к зданию Верховного суда пришли сотни людей. У большинства из них была отличительная черта — молодость. Они шли поддерживать свое будущее.
Белгородская область — наиболее страдающий от боевых действий регион России. Здесь целые села пустуют из-за обстрелов, здания в городах обтянуты антидроновыми сетками, и почти каждый день отсюда приходят новости о гибели людей. На Белгородчине за мирное будущее пошел выступать один из самых молодых кандидатов на этих выборах — 22-летний военный юрист Илья Костюков.
У регионального отделения «Яблока» практически не было денег на агитацию. Поэтому Костюков ходил по улицам сам, общался с людьми и призывал их поддержать мир. Но даже такая кампания оказалась для кого-то неприемлемой. После угроз убийством Илья покинул Россию.
В интервью он рассказывает о том, как в Белгородской области ощущаются военные действия, о настроениях людей, о своей кампании, угрозах, отъезде и будущем, которое теперь придется строить не в своей стране.
«Во всем этом нет никакого образа будущего»— В 22 года ты стал одним из самых молодых кандидатов в депутаты Госдумы. Как ты на это решился?
— Откровенно говоря, это не было моей инициативой. Просто в Белгородской области довольно небольшое отделение «Яблока», до выборов в нем было всего восемь человек. Сейчас, правда, пришли новые желающие — довольно много. Но пока они еще не члены партии, а кандидаты — посмотрим, останутся ли.
Так вот: из этих восьми человек часть не захотела баллотироваться, потому что работает в избирательных комиссиях — совмещать статус кандидата и члена УИК нельзя. Кто-то отказался в силу возраста, кто-то — из-за юридических проволочек. В общем, за два месяца до выдвижения ко мне подошел председатель регионального отделения и сказал: «Илья, баллотироваться некому. Давай ты пойдешь?» Я к тому моменту уже занимался правозащитной деятельностью, то есть кое-что понимал в современных реалиях. Но всё же не было внутреннего ощущения, что готов. Думал: можно же выдвинуть какого-то стороннего человека. А потом сам понял, что это плохая идея, потому что неизвестно, какие у него будут в действительности взгляды. Ладно еще засланный казачок — такой вычислится, выдаст себя. Но ведь есть риск, что его по ходу кампании обработают — и непонятно, как именно, и сможем ли мы среагировать.
В общем, хотя бы с этой точки зрения я в себе не сомневался. И потому решил выдвигаться.
— В тот момент было страшно?
— Нет. А чего мне было бояться? Ну да, партия идет против официальной линии, да ее представителей задерживают и дают им чудовищные сроки. Но, на мой взгляд, в этом вопросе важнее персоналии. Преследуют тех, кто имеет существенное влияние. Митрохин или Шлосберг* — это политики-глыбы, очень популярные в своих регионах. И власть их боится, потому что люди готовы за ними идти.
А я себя оцениваю объективно. Я только в начале пути. Да, работаю в правозащите. Да, занимаюсь военными и призывниками. Конечно, парю мозги Минобороны, прокуратуре и местным властям. Но политического влияния как такового у меня на момент выдвижения не было. И я полагал, что даже если буду вести активную кампанию, то меня особо трогать не будут.
Другое дело, чем это всё обернулось. Но тут тоже двояко: с одной стороны, я был вынужден уехать из страны, с другой — моя кандидатура дожила до голосования. И у людей сохранилась возможность отдать голос за мир. И это, на мой взгляд, очень важно.
На выборах ты получил 18,5 тысячи голосов — 4,95%. Как оцениваешь свой результат?
Эти результаты тяжело оценивать. Во-первых, по различным опросам, в том числе проводившимся независимыми изданиями, в Белгородской области порядка 23 тысяч оппозиционно настроенных избирателей не пришли на участки. Во-вторых, по тем же опросам, у меня должно было быть порядка 9% голосов. И это при кампании, которую мы вели исключительно своими не очень большими силами.
Что я могу точно сказать — люди, до которых мы смогли дойти, очень живо откликнулись. Человек двадцать записались в волонтеры — раздавали агитацию, помогали в штабе, кто-то наблюдателем пошел. Причем совершенно разных возрастов: в основном молодежь, но была, например, и одна бабушка — очень бодрая. Все с мотивацией: *** не нравится, власти не нравятся, всё летит к чертовой матери — надоело.
И такой же фидбек от жителей на улице, когда мы агитировали. У нас диалоги просто складывались: «Здравствуйте, меня зовут Илья Костюков, я кандидат от “Яблока”. Расскажите, что вы хотите изменить в Белгородской области?» — «В первую очередь мы, конечно, хотим мира». — «А наша партия как раз и предлагает мир». Кто-то после этого просто жал руку, брал визитку и уходил. Кто-то более обстоятельно расспрашивал: например, как я хочу добиться прекращения огня. При этом, думаю, никто не питал иллюзий, что один депутат может волевым решением остановить ***. Но у меня была идея на этот счет — начать собирать подписи в Белгородской области за прекращение огня, а потом принести их в парламент и спросить: «Как думаете, что с этим делать?»
Был, конечно, и негативный опыт: во время одного из моих пикетов подошли двое мужчин и начали пересказывать пропаганду: вот, мол, раз уж начали, то надо доводить до конца, а если сейчас остановимся, то нас всех «нагнут». Я сначала пытался с ними говорить, спрашивал, как они себе это представляют, а потом понял, что они то ли провоцируют, то ли просто не хотят думать — и прекратил диалог. Достал наушники, включил музыку — так и стоял, пока они не ушли. Но таких абсолютное меньшинство было — просто разовые случаи.
Как бы ты вообще охарактеризовал отношение белгородцев к боевым действиям?
Оно менялось со временем. Четыре с лишним года бомбежек скажутся на любом человеке, каким бы сильным он ни был. Ежедневные обстрелы, гибель людей, разрушенные дома. Я думаю, у многих здесь уже ПТСР.
В первые дни и месяцы у людей был глубокий шок. И от того, что *** вообще началась, и от того, что это *** с Украиной. Белгород и Харьков — не чужие друг другу города. По крайней мере, были. Очень многие ездили в Украину и на концерты, и на спектакли, да и просто гулять. Жить туда переезжали, влюблялись, женились. А харьковчане приезжали сюда. У меня научный руководитель в вузе была украинка — мне пришлось ее утешать и поддерживать, когда всё началось. Остальные преподаватели тоже особо не радовались — ну не было такого. И сегодня, когда уже идет пятый год ***, многие продолжают волноваться за Харьков. Я знаю таких людей.
Хорошо помню сцену первых дней из автобуса. Я зашел — и все вокруг хмурые-хмурые, подавленные. И все читают новости. И вот такая атмосфера была везде. У нас и пикетов было много, и профессора БелГУ Татьяну Новикову за «дискредитацию армии» привлекали. В общем, люди были в ужасе.
Но уже ближе к 2023 году это изменилось. Стали более заметны те, кто не то что яро поддерживал ***, но говорил: «Раз уж начали, то надо доводить до конца», «Там наши парни». Ну все знают эту аргументацию. Наверное, еще [частичная] мобилизация как-то на это повлияла.
А 2024 год снова был страшным. Сильные обстрелы. Пустые улицы. И вот с того момента, мне кажется, появилась уже усталость. Такая всепоглощающая — вплоть до равнодушия к своей судьбе: сирена воет, ПВО стреляет, а люди не прячутся. Я это знаю и по себе: это не смелость, это фатализм. И среди этого ощущения нет никакого образа будущего. Единственное, к чему ты можешь готовиться, так это к зиме без отопления и света — вот она кажется вполне реальной, потому что предыдущая была такой. А можешь ли ты планировать купить себе квартиру, можешь ли ты планировать завести детей в этих условиях — большой-большой вопрос.
«Не заслужили жить»— Почему лично для тебя *** неприемлема?
— Я по жизни исповедую принцип «не навреди». Иногда это вредит мне самому, потому что бывает неловко отказать человеку в просьбе о помощи, даже когда никаких внутренних сил помогать уже нет.
Поэтому как я могу принять то, что уносит жизни людей? Об этом и рассуждать смысла нет.
Для меня всегда ориентирами были Лев �
