Энн Карсон. Фото: AP / TASS.
18+. Настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом интернет-издание “Новая газета” либо касается деятельности иностранного агента интернет-издание “Новая газета”.
(18+) Настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом Быковым Дмитрием Львовичем либо касается деятельности иностранного агента Быкова Дмитрия Львовича.
Литературным обозревателем быть трудно, особенно если тебе предстоит срочно отозваться о творчестве маститого автора, пишущего и печатающегося около полувека, а ты о нем впервые слышишь. Видимо, этим обстоятельством объясняется некоторое когнитивное недоумение, с которым я читаю про Энн Карсон.
Мы с обозревателями явно читаем каких-то разных авторов. В силу разных биографических обстоятельств я знакома с ее текстами довольно давно, у меня не было необходимости срочно перелистывать десяток ее книг (всего их у нее около сорока, переводы, эссеистика, фотографии, сценарии, пьесы), а потому некоторые срочно установившиеся штампы я могу развенчать.
Во-первых, Карсон не любит, когда ее называют поэтом, и сама многажды подчеркивала, что ее творчество имеет отношение скорее к визуальным искусствам, нежели к поэзии. Ей нравится экспериментировать с разными издательскими техниками: например, самое значительное — в том числе по объему — ее произведение Nox представляет собой коробку, в которую “гармошкой” уложен текст, главным образом, прозаический, с большим количеством фотографий и документов.
Это своеобразное досье на ее брата, Майкла, который рано сбежал из дома, практически не общался с семьей, сменил имя, увлекся наркотиками, дважды женился и мало с кем близко сходился; никто его не понимал, по мнению Карсон, а вот он откуда-то много знал про людей — и даже в детстве дразнил сестру профессором, когда еще ничто на такое будущее не указывало.
Nox — не сборник стихов, это именно досье, набор обрывочных воспоминаний, фотографий, документов, писем плюс фрагменты Катулла в переводе Карсон и с ее толкованием: по мысли автора, попытка реконструировать чужую личность — то же, что перевод с древнего языка. “Выслеживая значения слова, выслеживая историю человека, вы напрасно ожидаете потока света. У человеческих слов нет выключателя. Только вечные мелкие и безуспешные розыски в потьмах.
А затем — светящаяся, огромная, дрожащая, тающая, нераскаянная, лающая их паутина, повисающая в сознании, когда ты возвращаешься к странице, которую пытался перевести”.
Карсон вообще часто цитирует Катулла, постоянно ссылается на него в статье “Горько-сладкий эрос”, где доказывает, что в знаменитой катулловской формуле odi et amo — люблю-ненавижу — odi еще и поважней, чем amo; там же она вспоминает Толстого — что для счастья нужно едва ли не больше несчастья, чем собственно удачи и удовольствия.
Все это довольно грустно, но на откровение, если честно, не тянет: я слишком хорошо вижу, где у Карсон следование литературной моде.
Со времен эссе Сьюзен Зонтаг о фотографии модно подробно анализировать феномен фотографического изображения, со времен Вальтера Беньямина — длинно рассуждать о феномене тиражирования и копирования; добавьте сюда психиатрический воляпюк, разговоры о травме, осознанности, преодолении и т.д.
Вот почему, переживая травму несчастной любви, Герион у Карсон увлекается фотографией и долго переживает травму запретной страсти к Гераклу.
Я никогда не могла вполне понять, зачем потребовалось переносить десятый подвиг Геракла — похищение герионовых коров — в современную Европу и делать Гериона ярко-красным, жестоко комплексующим по поводу крыльев и вдобавок пережившим в детстве опыт сексуального насилия.
То есть история подростка, страдающего от любви к старшему товарищу, герою и красавцу, сама по себе вполне легитимна и увлекательна, но при чем тут Геракл и Герион с коровами — из “Автобиографии красного” понять затруднительно.
Понять, почему это всё называется романом в стихах (авторское обозначение), тоже непросто: роман состоит из воображаемого интервью с античным поэтом Стесихором, эссе о фотографии и путевых заметок о странствиях Гериона, всё это без единой рифмы и без регулярного размера, да и без метафор, если честно.
Лицом к лицу с другим человеком осознаешь свой образ действий. Герион сам себя удивлял. Он виделся с Гераклом почти каждый день. Мгновение природы, творящееся между ними, высосало всё до капли из стен его жизни, оставив лишь призраков, шелестящих, как старая карта. Ему нечего было сказать. Он чувствовал себя свободным и блестящим. В присутствии матери он пылал. Я тебя теперь совсем не знаю, она стояла в дверях его комнаты, прислонившись к косяку. Во время ужина внезапно пошел дождь, и теперь закат застал врасплох капли на окне. Затхлый уют детских приготовлений ко сну наполнил комнату. Любовь неделает меня ни мягким, ни добрым, думал Герион, — они с матерью смотрели друг на друга с разных берегов закатного света. Он клал в карманы деньги, ключи, пленку. Она постучала сигаретой о тыльную сторону ладони. Я сегодня положила тебе в верхний ящик несколько чистых футболок. Ее голос описал круг вокруг всех тех лет, что он провел в этой комнате. Герион посмотрел на себя. Это чистая, сказал он, она должна так выглядеть. Футболка была дырявая. (Перевод Юлии Серебренниковой.) Разбивка на строки произвольная, принципиальных отличий от прозы — young adult — не наблюдается, весь текст выдержан примерно в таком ключе — и в этом нет ничего особенно античного.
Фото: dpa / picture-alliance.
Другой штамп относительно Карсон связан как раз с ее сосредоточенностью на древнегреческих и вообще античных образцах: это не так, ее литература (не могу сказать “поэзия”, ибо главным образом это все-таки эссеистика, без единой рифмы за все время ее работы в словесности) насыщена массой культурных аллюзий, цитат, имен — иногда привлекаемых совершенно произвольно.
Я не могу понять, что нового добавила она к образу и интерпретациям Ахматовой в своем “Эскизе сценария” о ней — хотя Ахматову она явно любит и, несомненно, сострадает ее трагической жизни. Иное дело, что Ахматовой-поэта в этом наброске при всем желании не увидеть: видна цепь советских унижений, запретов, любовных драм — а чем эта трагическая женщина замечательна, автор не объясняет ни себе, ни читателю.
Впрочем, в этом тоже может состоять новаторство. Почему Вирджиния Вульф вступает в диалог с Фукидидом, почему в другом эссе сама Карсон, сидя напротив матери, читает сестер Бронте — читатель тоже может догадаться самостоятельно. Пока он видит, что у автора широкий литературный горизонт и богатая культурная память.
Поэтому в одном драматическом эссе — тоже сценарий литературно-музыкального представления — она описывает Мэрилин Монро в качестве Елены Троянской, а в другом проводит аналогии между Сафо, Катрин Денев и собой (выясняется, что Анн Карсон всегда испытывает трудности с началом текста, а вот Сафо никогда не испытывала, прямо так и начинала писать, просто и откровенно. Катрин Денев еще легче, она вообще текстов не пишет, говоря всё, что надо, выразительной внешностью и актерской пластикой.)
Если в чем-то у Карсон действительно присутствует античность, то именно в характере ее отношения к культуре — характере семейном, домашнем; такое понимание античности как культа утвари, семьи, дома действительно можно встретить у Мандельштама, например.
У римлян этого меньше, они строже, государственнее, служебнее… а вот грек в мире действительно дома, ему уютно, и Карсон стремится так же чувствовать себя в литературе, поскольку внешний мир для нее как раз неуютен и часто враждебен.
Она не зря говорит о своем своеобразном аутизме и о том, что ей трудно подобрать слова: с прошлыми авторами спокойнее и проще, чем с современными, и с текстами куда проще, чем с людьми.
Из них можно делать иронические коллажи, а из людей нельзя. У Анн Карсон множество интересных текстов на самые разные, прихотливо выбранные темы — например, о чистоте и грязи в мире греческой женщины, о сухости и влажности греческой кухни, о сексуальности Льва Толстого, который видел нечто сатанинское и греховное даже в желании поцеловать жену, а потому глушил себя пахотой, что и запечатлел Репин; все это увлекательно, остроумно, совершенно произвольно — и, вероятно, утаивает намеки на глубокую и сложную внутреннюю жизнь автора, совершенно скрытую от любопытного читателя.
Это вполне уважаемая стратегия.
Мне только не вполне понятно, чем продиктован подобный выбор Нобелевского комитета именно сегод
