Пандемия длилась больше трех лет, ее жертвами стали почти семь миллионов человек. Почти во всех странах, которые оказались затронутыми, пандемия сопровождалась множеством запретов и ограничений.

Но только в России сохраняется не только часть этих запретов, но и возникшее тогда состояние общества. Преобладающее чувство времен ковида (особенно первых семи-восьми месяцев) было — страх. Страх заразиться неведомой ранее болезнью, с которой еще не научились справляться, страх увидеть низкие показатели кислорода на пульсоксиметре, страх попасть в больницу, страх попасть под ИВЛ.

Опасности были совершенно реальными — мало у кого не заболели, а то и не умерли друзья или знакомые. И потому вводимые ограничения и запреты воспринимались как нечто неприятное, но необходимое — для снижения рисков. Но постепенно стала ощущаться или нелогичность, или несоразмерность многих запретов.

Требования носить маски были понятны, а вот объявленные “нерабочие дни” на предприятиях и учреждениях, без компенсаций потерь и работникам, и работодателям вызывали возражения. Как и последовавшие запреты работать для кафе, баров и ресторанов.

Это поставило немалую часть малого бизнеса на грань разорения, ведь государство не собиралось ничего компенсировать. Еще больше вопросов вызвали другие запреты — например, требование “самоизоляции” для людей старше 60 лет.

Как будто они были более опасны для других, чем более молодые. То есть логика властей была понятна — сократить контакты между людьми, но при этом работали продуктовые магазины и общественный транспорт, где этих контактов было куда больше, чем у пожилых людей на улице. В этих же целях запретили посещать парки и скверы.

Хотя опасность заразиться там была меньше, чем в магазинах и общественном транспорте. Но даже знаменитый музыкант Максим Леонидов попал в Петербурге под штраф за гулянку с собакой в парке, где не было “запрещающих” табличек. Наконец, со ссылками на опасность запретили публичные акции и массовые мероприятия.

Возник специфический правовой режим: все эти ограничения могли бы вводиться только во время чрезвычайного положения или хотя бы повышенной готовности.

В то же время в большинстве регионов действовал режим “повышенной готовности”, который никаких ограничений прав граждан предусматривать не должен. Установлено множество запретов и ограничений, но отказано в компенсации убытков гражданам.

В обществе, панически боявшемся ковида, непрекращающийся страх заставлял мириться с вводимыми запретами и приспосабливаться к ним. Жизнь, как ни парадоксально, оказалась для многих удобной, требовала только послушания и подчинения, избавляла от ответственности.

Но власти поняли, что можно беспрепятственно ограничивать права граждан. Ситуация обрела черты “квазивоенного положения”: власти сохранили обязанности мирного времени, но ввели запреты и усилили контроль. Приняли законы о наказании за “дискредитацию армии” и “фейки”, криминализовали инакомыслие и ограничили свободу мнений.

Ввели цензуру, блокировали информационные ресурсы и средства коммуникации. Де-факто запретили митинги и пикеты. Реакция общества присутствует, но касается лишь части граждан. Легальные каналы изменения политических решений заблокированы.

Власти рассчитывают на то, что большинство граждан мирится с ограничениями. Спрос на пейджеры возрос, предлагается установить таксофоны. Однако недовольство в обществе присутствует, но без возможности изменений.