Никита, Татьяна, Максим. Февраль 2022 года, перед вынесением приговора трибунала Никите. Фотография: семейный архив.

Штаб по спасению детей располагался в доме Тани, где собирались для тяжелых разговоров. Татьяна была крестной матерью Никиты, растила его вместе с Анной с самого детства. И если Анна замерла в горе, несла его исполинским усилием, то для Тани эта трагедия была непереносимой. Она не могла справиться с этим. Несмотря на крепкую натуру, сельские корни, умело управляемый бизнес, уютный дом, верного мужа… Но она не смогла, и оставила этот мир. Ей было сорок два года. Татьяна Уварова, мать Максима, и младшая сестра Анны, матери Никиты Уварова, главного героя “дела канских подростков-анархистов”. В сущности, у Никиты и Максима всегда (до 12 октября) было две матери. Никиту посадили в тюрьму в 14 лет, а Максим был еще младше, иначе и его бы привлекли — именно он начал операцию по спасению брата, рассказав о происходящем в соцсетях и предоставив контакты.

Многолетняя попытка провалилась: Никита все еще сидит, его не собираются выпускать, новое уголовное дело заведено. Когда считают людей, сидящих за свои убеждения, уходящие от линии партии и правительства, важно помнить, насколько трудно быть заключенным. Но еще труднее — быть его матерью. Матерью ребенка, взрослеющего в тюрьме.

Последние дни, недели и месяцы перед трагедией были как и начало истории в 2020 году: Таня сетовала на запреты свиданий с Никитой, на отсутствие звонков. Один раз она впервые побывала у Тани. Она сказала: “Сейчас я Никите никто. В следственном комитете отказывают без объяснений, я пошла в суд просить побыть хотя бы бочком рядом, когда продливали стражу, мне сказали: здесь это не место для свиданий”. Таня отправила мне аудиозапись: она находилась в коридорах следственного комитета Канска. Это было человеческое воющее звучание. Материнское. Потом можно разобрать: “Мы же люди!”. И снова она плакала без утраты духа. “Представьте: мой сын, простой парень, не шпана — в тюрьме, а мне просто не позволяют видеть его, не звонить, ничего. И никто не объясняет. Как будто я всего лишь его тетя”.

Таня не сдается. “Оставайтесь с богом… Простите меня, ради бога…” И вот уже 2026 год, и за неделю до освобождения Никиты новое обвинение: участие в экстремистской организации АУЕ*. Но это произошло уже в Красноярске, и Никита уже совершеннолетний. Его рассмотрение в суде с присутствием слушателей. В том числе Тани и Максима. Таня заходит, видит Никиту в “аквариуме” и не может сдержать слез, сначала тихие, потом открытые. Никто ее не успокаивает, и она со временем затихает. Анне разрешили войти лишь позже, ближе к концу слушания. Чтобы стать свидетельницей, она не может присутствовать на суде, пока не вызовут. После допроса Анны, судья уходит на совещание. Таня снова плачет. Она подходит к “аквариуму”. Анна, поднявшая голову, запрещает приближаться и разговаривать с сыном следователя. Она приближается к брату за стеклом, и Максим. Его схватывает слеза — и он тоже плачет. Анна молчит. Сотрудники ФСБ, перевозившие Никиту, оставались спокойными. Таня говорит: “Когда это закончится, господи?! Сколько можно унижать нас, пить кровь?! Господи, ты есть?!”. Таня трясется, но все же собирается и говорит: “Не обращайте внимания, это нервы, это истерика, обычно я такая… Успокоимся, идем дальше”. И снова она подает прошение следователю о встрече с Никитой (как и матери, ей откажут, все, как шесть лет назад).

И следуют новые судебные слушания, продление ареста, поездки в красноярскую тюрьму с Анной для передачи Никите продуктов, одежды, книг. Действительно: обычно она не была такой, обычно не плакала, терпела. Только в последнее время она потерялась, бродила и утверждала, что нужно что-то делать, “вызволять Никиту”. Пока ее мать и отец, бабушка и дедушка Никиты и Максима жили, она держалась — они переехали к Тане. Мать ушла через долгое и тяжкое болезненное состояние. Таня ухаживала за ней. Арест Никиты подорвал всех, дедушка и бабушка не дождались возвращения внука. Скорбь и страдания Тани протянулись шесть лет до того, как стали нестерпимыми. Конец. Сокрушили и порвали.

*Тане было бы неприятно, что я говорю о ее слезах. Она предпочла бы говорить о причине этих слез. В позднем СССР великий советский гуманист Евгений Богат отметил “этическое достижение века” — то, что мы сейчас слышим детский плач. Это было общее достояние человечества, и наше — тоже. И мы чувствовали что-то вроде: давай, человечество, ты всё больше походишь на нормального человека, растешь, мы потерпим. Так было. А потом что-то случилось. Что такое с нами случилось, что мы так окрысились на детей? Не войти в их ситуацию, в их мотивы, не попытаться их понять. Нет, закатывать по полной, размотать на всю катушку. Какой цена у слез… Почему непременно устремлено к одному идеалу — балабановскому “Грузу 200”, где мент сам насиловал подручными средствами страну и за свои подвиги по ее спасению сам себе ставил звездочки?

Никита, Татьяна Уварова и Макс. Все еще на свободе и живы. Фото: семейный архив. …В 2020-м в пятом городе Канска — редкие машины во дворах, торчащие обрубки старых тополей, коммуникации вынесены наружу, толстые утепленные трубы. Даже птицы и собаки летают и бегают растерянные и бесцельные. Запустение. Я обходил дом, внезапно услышал мелодию Эдуарда Артемьева из “Сибириады”. Несмотря на современное исполнение электронщиков, она была узнаваема. Поразило меня относящееся спиной удаляющегося старика в пальто, мысли о детях в тюрьме, обожженном Канске, низким белым небом и звучащей мелодией из погибшей страны, из эпохи, которую невозможно вернуть… Как будто теперь мне все стало ясно. Помню, я остановился и стоял. Вечером я найду эту мелодию и буду слушать: главная тема “Сибириады”, изначально “Смерть героя” (на французском виниле, выпущенном в 1979 году). В YouTube миллионы просмотров, тысячи комментариев. “У меня эта песня ассоциируется с детством, не знаю, откуда она, но она знакома…” И так далее. “…Мурашки по телу…” “Мне было четыре года, Советский Союз… Что стало с этими людьми? Где они?”

Именно тогда до меня дошло: из того, что я слышу в Канске — под летящей над городом мелодией Артемьева — усиливается “Сибириада”, фильм Кончаловского конца 70-х века. ГЭС построили, затопив все вокруг, немного севернее. И еще одну — восточнее. И еще одну — западнее. И пожар уничтожил не деревню, а город. Нет конца. И после каждого моего приезда в Канск, я обнаруживпл, что, как бы ни развернул, в основе этой истории, как в “Сибириаде”, — два рода. Поругавшиеся через Таню и Дмитрия. Из типичной сибирской деревни Рудяное в 50 км от Канска, откуда родом Уваровы. И те, кто не верит в античный рок, — штрихи, судьбы этих двух родов типичных для России. Не судьбы даже, а последние мазки.

Когда работа в Рудяном иссякла, старший брат Тани и Ани работал в охране райцентра. Уже женился, у дочки было три года. И жена оставила девочку дома одну и погуляла с подругами в то время пока муж на работе. Утюг потом нашли на поролоновом кресле — оно и задымило. Дочке было ничего сделать. Задохнулась в дыму. Разорился дом — умер от ожогов, пострадала дочка. Он так и не простил себя. Через пять лет другие нашли его труп в машине в гараже.

Когда забирали Никиту и Анна из дома, у них нашли единственные фотографии членов семьи. Родственники с Димы, мужа Тани увидятся сразу: во время своего приезда на 18-ю годовщину его племянника. Отец умер, попав в аварию на мотоцикле. Потом умерла бабушка Паши и он начал деградировать после потери сына. Паша окончил учебу в Канске, живя у Тани и Димы — в свой день рождения Таня принесет ему торт и советует остаться жить с ними. Таня у Паши, как и у Никиты, — крестная.

Начнется служба в армии, он сразу подпишет контракт. К тому времени на месте уже должны будут быть дядя, два брата. Пашу убьют под Авдеевкой. Катя, его мать, и Анна воспоминая своих одноклассников, стоили во дворе в Рудяном, под падающим снегом и курили. Катя сказала: “Черная полоса…”. Для Кати эта черная полоса началась с смерти Васи, еще одного 14-летнего племянника. В сентябре 2022 года все копали картошку, и он отправился со своим другом настрелять в банки или на ворон, друг взял дедово ружье. Пуля попала в лицо Васе. Друзья перетащили тело в яму, покрыли ветками.