Государственный визит президента Казахстана Токаева в Россию.

В условиях, когда на Запад смотреть должно быть противно и небезопасно, не только кремлевские обитатели, но и обычные россияне обращают свое внимание на Восток. А там — не только прощенный «Талибан», Китай и посылающий саперов Ким Чен Ын. Ближайший дружественный регион — это Центральная Азия. Пять бывших советских республик, которые почти 35 лет живут своей жизнью и за это время превратились не только в полноценных политических игроков, но и в серьезную объединенную структуру, где, впрочем, один на другого похож очень условно. При этом в России Центральная Азия воспринимается в основном через призму стереотипов. Мигранты, «Восток — дело тонкое», «мы их всему научили» — пожалуй, базовый набор. А дальше про каждую страну отдельно: у кого-то смешной диктатор во главе (уже несколько лет как нет), у кого-то — постоянные революции (уже несколько лет как нет — и, вероятно, еще долго не будет). Такой подход не только неправилен и обиден. Он еще и политически недальновиден — поскольку другие страны на регион смотрят весьма пристально и пытаются находить там пространство для своих и экономических, и политических интересов. Влияние Китая в регионе очевидно, но туда активно заходит и Европа, много точек соприкосновения находит Турция, да и
США всячески обхаживают всю ЦА и каждую страну в отдельности — вплоть до огромных саммитов C5+1 в Вашингтоне. Поэтому Центральную Азию пора открывать заново. Некоторые базовые вещи, от которых можно потом отталкиваться в своем знании о регионе, «Новая» попросила объяснить многолетнего эксперта по Центральной Азии Аркадия Дубнова.

«Казахстан — не совсем Центральная Азия». Часто политические комментаторы в той же России говорят, что все страны Центральной Азии похожи друг на друга и чуть ли не одинаковые. А на самом деле как? — Это невероятно поверхностный, дилетантский взгляд, который ничего общего не имеет с реальностью. Ничего. Они разные, в первую очередь, по ментальности жителей, населяющих этот регион. Есть кочевые и оседлые народы. Кочевые — это те, для которых их среда обитания, их представление о себе в мире определяется тем, что они свободны в перемещениях вслед за своим скотом, которому нужно искать пастбище. Поэтому они не знают границ. Готовы всегда сойти с места и поставить юрту в любом месте. К этим традиционно относятся казахи и кыргызы. Может быть, это люди из части горных регионов Таджикистана, но в целом для страны это не очень характерно. Другие — узбеки и туркмены — это оседлые народы, которые живут традиционно на одном и том же месте, поколение за поколением.

— Как будто бы политически в последние 15–20 лет, опять-таки исключая кыргызов, более унифицировано стало отношение к тому же самому условному «раису». Везде в Центральной Азии терпят в каждой стране и закидоны своего «раиса», и его какие-то желания, может быть, даже не всегда адекватные. При прочих равных никто не пытается «раиса» поменять за его поступки. Ни в Казахстане, ни в Узбекистане — если мы говорим о двух крупнейших странах региона.

— Тут я не могу согласиться. Если мы говорим о Кыргызстане, то мы свидетели уже шестого президента. — Да, но кыргызов мы за скобки выносим. — Казахстан — да, более спокойный, но это в силу, я бы сказал, некоторой привязки к уже современной традиции. Казахстан же в известной степени — детище Назарбаева. Надо называть вещи своими именами. Поэтому, когда, например, произошел транзит власти — по воле Назарбаева, надо это всегда помнить!

— Назарбаев оставил своему преемнику некий порядок вещей, определяемый верховным авторитетом, волей Первого. Он оставил за собой право оставаться первым и единственным. Вы же помните период с 2019 по 2022 год. Существовало два центра власти. И когда-то это должно было лопнуть, как проколотый пузырь, — и это лопнуло. Но интенция в любом случае в том, что есть один центр власти, который должен управлять. И этот центр — такой коллективный раис с главным раисом во главе — был достаточно заслуженно авторитетен в силу того, что Назарбаеву досталась богатая страна. И рента этого богатства распределялась между всеми регионами, поэтому он мог ими манипулировать, самолично осуществлять распределение этой ренты [и тем самым глушить недовольство]. В этом и отличие от того же Кыргызстана, который фактически оказался обойден природными ресурсами, если не считать воду и высокогорные ледники. В свое время вообще казалось, что в Кыргызстане единственный источник капитализируемых ресурсов — это золоторудный рудник Кумтор, вокруг которого происходили все схватки за власть, за собственность, совершались преступления. Ничего больше не было.

— Кто сейчас наиболее явный лидер в Центральной Азии? Кажется, что Казахстан и Узбекистан как минимум на равных.

— Оговоримся сразу: по своим ранним школьным временам я прекрасно помню, что в СССР разделение было четкое: Средняя Азия и Казахстан. У меня остался в Москве замечательный большой красный альбом — географический атлас мира. Там несколько страниц, посвященных региону, и Казахстан отдельно от Средней Азии. Конечно, нынешнее соревнование, когда это объединенный регион, между Казахстаном и Узбекистаном — это очевидно. Но для меня Казахстан — это не совсем Центральная Азия, не совсем азиатский регион. Наследие и присутствие Российской империи в нем чрезвычайно велико — в культуре, в менталитете, уже не говоря про географию. Можно говорить, что идет какое-то соревнование, но мы должны помнить, что речь идет о разных геоэкономических, геополитических и даже философских основаниях двух этих стран. Я бы стал говорить не о соревновании, а скорее о некоей ревности лидеров, исторически сложившейся со времен Советского Союза.

— Может ли Центральная Азия жить без культа личности? — Самый простой ответ, конечно, отрицательный. Для сравнения давайте посмотрим, так сказать, на «метрополию». Народу, испытывающему фрустрацию и фантомные боли по утрате имперского величия, нужен лидер, который консолидирует ресентимент, чтобы попытаться что-то воссоздать. Для этого должна быть личность, которую люди в большинстве своем ассоциируют с собой. Они хотят себе вернуть ощущение причастности к чему-то большому, великому. И такая личность дарит им эти ощущения.

Никогда не забуду забавную демонстрацию этого феномена, свидетелем которого мне случилось быть, кажется, в 1998 году в Нью-Йорке. Я оказался на встрече первого президента Туркменистана Сапармурата Ниязова (через пару лет он провозгласил себя Туркменбаши) с руководством крупнейшей еврейской благотворительной организации «Джойнт». В какой-то момент беседа стала неминуемо приближаться к обсуждению внешней политики Туркменистана, где особое место занимали тесные отношения Ашхабада с Тегераном. Ниязов мгновенно уловил это и упредил неприятные вопросы, внезапно переведя тему. «Я знаю, что вы хотите спросить про какой-то культ личности, который я создаю, про памятники мне, стоящие по всей стране, про мои портреты, которые печатаются на туркменских деньгах и висят на всех площадях, — внезапно заявил он. — А я вам вот что скажу: придет время, когда меня не будет, и тогда памят